Евреи в России: XIX век полностью

При таких новых взглядах как странны, как мелки показались теперь нашему молодому философу предметы, изучаемые кругом в клаузе, как ничтожны и смешны все эти кичащиеся своим происхождением, ученостью и набожностью прихожане, как мелки их стремления, как недостойна их жизнь! И вот мы видели, как Гершон, сидя в клаузе, осмеивал все окружающее. Он знал, что сам еще ничего не знает из того, что необходимо для того, чтобы иметь право считать себя адептом Маймонида и Мендельсона, а все-таки свысока смотрел на все окружающее, называя его презрительно hamon (толпа). А считал он себя выше своей среды тем, что сознавал свое незнание, в то время как другие этого в себе не подозревали. Когда-нибудь, когда представится к тому возможность, он, конечно, возьмется за изучение разных наук и языков, а пока что ограничивался пропагандированием своих идей, толкованием боготворимых им четырех книг и осмеиванием «толпы», что сделалось для него внутреннею потребностью.

Я был десятилетним мальчиком, когда Гершон впервые выступил на колыльскую арену, и потому не был и не мог быть посвящен в тайны нового учения, и все, что я здесь пишу об этом учении, стало мне известно несколько лет спустя, когда я сделался полноправным членом новой общины. Пока же привлекали меня к Гершону его смелые речи и характеристики окружающей среды. Круг слушателей и почитателей Гершона ограничивался вначале только двумя юношами; это были Элиньке, сын кантора Берки, и Хаим Мейшке Хае-Сорес. (Незнакомым с копыльскою номенклатурою следует объяснить последнее, слишком длинное название; это значит: Хаим сын Мейшки, мужа Хае-Соры.) Из этих двух юношей самым верным последователем идей Гершона был Хаим, и между ними завязалась тесная дружба, хотя они были крайне различных характеров и наклонностей. Гершон, как мы видели, был юноша пылкий и веселый, а Хаим — флегматичный и мрачный; первый — общительный, говорливый и беспечный, а второй — сосредоточенный, молчаливый и осторожный; первый обнаруживал поэтические способности, а второй — математические, Гершон, как тургеневский Рудин, был человек слова, а не дела; он всю жизнь исполнял роль будильника, но, будя других к работе, к знанию и прогрессу, сам не ушел дальше своих четырех излюбленных книг. Хаим же, усвоив взгляды Гершона, сделал из них надлежащие выводы и пользовался всяким случаем для осуществления своей теории на практике. Пока идеалист-мечтатель Гершон резонировал, практический Хаим неутомимо работал и упорно преследовал поставленную себе цель. И кончили они жизнь различно: Гершон — в одиночестве и нищете, Хаим же Мейшке Хае-Сорес, превратившись в Акима Моисеевича, — в должности городского врача, в чинах и при орденах.

Что до третьего члена этого трио — Элиньке, то он, унаследовав от отца своего, кантора Берки, его красивое и умное лицо и любовь к музыке, не имел никакой склонности к умозрительной философии. Живой отклик в нем нашли не идеология Гершона, а его юмористические речи и характеристики завсегдатаев клауза, так как и ему, жизнерадостному Элиньке, подобно Гершону, претила удушливая копыльская атмосфера, Гершон же нашел в нем популяризатора своих взглядов: артист по натуре, Элиньке трагикомичных героев гершоновской сатиры представлял сценически, искусно подражая их словам, манерам и движениям, так что ко пыльцы правильно смотрели на Элиньке не как на апикойреса, а как на кундеса (шалуна-головореза). Впоследствии Элиньке поступил в Берлинскую консерваторию и, окончив в ней курс, занимал должность синагогального кантора в одном из немецких городов, причем, как я слышал, исполнял и обязанность тенора в местном театральном хоре.