Евреи в России: XIX век полностью

В течение всего времени, когда шли переговоры и приготовления к помолвке, я находился в сильном душевном волнении. Уж давно, с тех пор как я познакомился с «Агават Цион», я носился с идеалом женской красоты и благородства, олицетворенным в дивной Тамаре, героине этого романа. Тамара стала моею сладкою мечтою в часы уединения днем и ночью. Без Тамары мир был бы бесцветен, скучен, неинтересен. Тамара существует. Она вечна, бессмертна; дух ее воплощается во все времена в новые тела, оживляя и восхищая все кругом себя. И отчего предлагаемой мне невесте не быть Тамарою? По описанию шадхонов, она прелестна, образованна, добра и благородна. Да, она Тамара, а я — ее Амнон! И я пишу ей восторженные стихи на древнееврейском языке. Одно из этих стихотворений, озаглавленное мною «Моей дорогой Тамаре», вышло даже очень удачным. Оно состояло из пятнадцати строф, по шести строк в каждой, в каждой же строке было по одиннадцати слов, и написано оно было благозвучными рифмами и по всем правилам грамматики и стихосложения. Хаим и Янкель долго смеялись, прочитав это стихотворение. «Где твоя Тамара? И какой ты Амнон?» — спрашивали они. Толкуй с ними! Они люди женатые. Янкель даже второй раз, и на «любовь», на эту «дщерь небесную», как называют ее поэты, они смотрят слишком грубо, материалистически. Им нужно все ощупывать пальцами. Но само стихотворение, его стиль и рифмы им очень понравились.

Наступил наконец с трепетом жданный день. Рано утром пред домом нашим стояли уже наготове четыре подводы. Отец, — натура широкая, — любивший бить на эффект, взял с собою на помолвку целую свиту, состоявшую из друзей и более видных родственников. Тут были и Берке-кантор, и Hoax Хавелес, и дядя р. Лейзерке, и мой бывший меламед р. Лейзер-Янкель — все люди почтенные, каждый в своем роде.

В час дня мы подъехали к заветной корчме. Корчма эта, озаренная в моих мечтах лучами света лица моей божественной Тамары, оказалась очень прозаическою, обыкновенною литовской корчмою с соломенною крышею, глиняным полом и маленькими тусклыми окошками. Мехутонов еще не было. Наши обиделись: «Это они нарочно медлят приездом, заставляют ждать себя, показывая тем свой иихес[95]», — говорили все. Однако ж в ожидании гостей поставлен был самовар, размещены чайные принадлежности, печения и проч.

А вот, едут! Все бросились к окнам. Вдали в столбе пыли показался воз с четырьмя седоками: двумя женского пола — это невеста с матерью, догадывались мы, и двумя мужского — отец невесты и некто с красным платком на шее вместо галстука.

Вот и вышли. Начались обычные приветствия и обоюдные представления свит. Отец и мехутон держались любезно и почтительно, но каждый старался соблюдать меру в любезности и почтительности; каждый старался импонировать своей особою. Отец невольно поражал своим высоким ростом, красивым и добрым лицом, щегольством своей немецкого покроя одежды и изяществом манер, а мехутон — своею «шелковою» повадкою, сказывавшеюся в медленности говора, нежности и мягкости движений и морщинистости лба. Его длиннополый шелковый зипун и бархатный картуз сидели на нем небрежно, но небрежность эта была преднамеренная: пусть, мол, эти жалкие parvenus[96] пускают пыль в глаза своею внешностью; мы в этом не нуждаемся. Однако ж оба мехутона вскоре показали, что, несмотря на видимую противоположность их направлений, они умеют ценить друг друга. Из рассказов мехутона оказалось, что он вовсе не такой заскорузлый талмудист, как это кажется на первый взгляд; он знаком и с Маймонидом, и с «Баал Акеда» (философско-схоластический комментарий к Библии)[97]; он бывал по делам и в Лайпске (Лейпциге) и в Гиншприге (Кенигсберге), и ему поэтому не чужды современные требования жизни; в рассказах же отца сквозило желание доказать, что, несмотря на свой внешний европеизм, он дорожит Торою и священною традициею, так что они оказались не так уже далекими друг от друга в нравственном отношении. Да, с мужчинами не беда, они умеют приноравливаться к людям и обстоятельствам. Не то с женщинами. Уже Шопенгауэр заметил, что первое чувство, инстинктивно проявляющееся при встрече двух незнакомых между собою женщин, — это чувство гвельфа и гибеллина[98], то есть крайне враждебное.