Евреи в России: XIX век полностью

Он схватил книгу, подсунул ее под нос мехутону, желая объяснить, в чем спор. Но мехутон, закрыв книгу, сказал с усмешкою: «Ну, мне теперь некогда разбираться в таких вопросах. Знаю, что вы оба великие ученые, и, по всей вероятности, вы оба правы. А пока что лучше сделайте «брохе» (произнесите благословение, то есть покушайте^{27}).

Спорщики послушались и, совершив благословение, с таким жаром ухватились за пирожки, что вскоре совершенно позабыли о споре и стали мирно беседовать о своих личных и семейных делах, как ни в чем не бывало.

— Ну, слава Богу, враги помирились, — заметил мой отец, смеясь.

— А вы думали, ребе Исроэль, что мы враги? — сказал р. Шлеймке. — Чтобы надо мной сбылось то, чего я ему желаю! Лейзер-Янкель — мой старый друг и сотоварищ. Вместе мы учились в Эйшишках и в Свенцянах. Вместе голодали и вместе спали на земле в клаузах. Мы постоянно спорили, но споры эти ничуть не мешали нашей дружбе. Я только говорю, что в сегодняшнем споре ребе Лейзер-Янкель неправ.

— А я говорю, — отозвался с жаром р. Лейзер-Янкель, — что все «цари востока и запада» не в состоянии поколебать мое мнение.

— Ну, вот опять пошло! — отозвался мой отец. — Довольно, господа! К делу!

Между тем, пока шел экзамен, мехутоны успели прийти к соглашению по всем пунктам, и предбрачный договор был написан по всем правилам нашим искусным р. Берке-кантором. Оставалось только подтвердить договор подписями. Но тут сказался либерализм моего отца. Он заявил, что считает несправедливым заставлять меня и невесту подписаться под договором и тем дать согласие на брачный союз, прежде чем мы надлежащим образом не познакомились между собою, а потому он предлагает разрешить нам хотя бы получасовую прогулку наедине.

Это было неслыханным новшеством. Но, к удивлению всех, мехутон нашел требование моего отца разумным. Недаром же он бывал в Лайпске и Гиншприге! Сказано — сделано.

Вышедши из корчмы, я с невестою вдруг очутились на узкой дороге в лесу наедине. Какое счастье! Сердце у меня застучало; в глазах помутилось. Некоторое время мы шли молча. Я чувствовал, что я должен первый начать разговор. Хотелось ей сказать что-нибудь красивое, теплое, но язык у меня точно прилип к гортани, и я не могу подобрать слова. Стараюсь припомнить слова, сказанные в таких случаях Амноном в романе «Ahawas Zion», но, как назло, все теперь позабыто.

— О чем ты думаешь? Почему ты молчишь? — спросила она меня.

Я ответил что-то вроде следующего:

— От избытка чувств уста немеют. Я очень взволнован!..

Она рассмеялась серебристым, здоровым смехом:

— Какое ребячество! Зачем тут волноваться?

— Я так много дней и ночей думал о тебе.

— Правда? Ты обо мне думал? Ну, скажи-ка, что ты обо мне думал?

Вместо ответа я вынул из бокового кармана лист бумаги, на котором было написано мое стихотворение «Моей дорогой Тамаре», и, передавая его ей, сказал:

— Вот в этом стихотворении я излил свою душу, свои чувства к тебе.

— Да какие чувства ты мог питать ко мне, когда ты до сих пор не видал меня?

— Я видал тебя в своем воображении, а оно не обмануло меня.

Она оглянула лист со всех сторон.

— Красивый почерк, очень красивый. Да еще с рифмами! Я не знала, что ты такой мастер! Жаль, что не могу разобрать этого стихотворения. Я училась немного Библии и читаю немного по-еврейски; но такой высокий слог мне не под силу. Впрочем, я возьму его; дома на досуге разберу. Однако ж, — спохватилась она, — это вовсе написано не мне, а какой-то Тамаре!

— Это тебя я назвал библейским именем Тамара, не зная твоего настоящего имени.

— Мое имя — Крейндель! — сказала она с откликом гнева в голосе. — Тамара — нехорошее имя. У одной библейской Тамары была некрасивая история с Иудою, от которого она родила близнецов Переца и Зераха, а у другой — не лучшая история с Амноном. Помнишь? Фуй, гадкое имя! Пожалуйста, исправь!

Я вынул из кармана карандаш, зачеркнул с болью в сердце слово «Тамара», написал имя «Крейндель» и передал ей стихотворение в исправленном виде.

— Нет, знаешь, лучше возьми этот лист обратно. Дома перепишешь стихотворение набело и пришлешь мне.

— Хорошо. Ну, а ты мне будешь писать?

— Как же, буду. Для чего мне было учиться у Шрайбера, если не для того, чтобы писать жениху письма? Однако ж, нам, кажется, уже пора! Будут беспокоиться.

Повернувшись, мы увидели своих родителей, которые, как оказалось, шли все время за нами, хотя в некотором отдалении.

Когда мы вернулись в корчму, был уже вечер. Предбрачный договор, подписанный родителями, мною, невестою и свидетелями, был громко прочитан, и когда произнесены были заключительные слова: «» («Все сие будет прочно и долговечно»), раздался стук разбиваемых тарелок и горшков и радостные возгласы masol-tow, masol-tow («на счастие!»). Затем, после подобающей случаю трапезы, уже позднею ночью мы разъехались.