И между мамою и мехутенестою отношения не клеились и оставались до конца натянутыми, шероховатыми, даже враждебными. Они, впрочем, были женщины различного вида, воспитания и характера. Мать моя, более широкая, чем высокая, была женщина добрейшая, но простая. Та же, высокая и худая, с тонким острым носом, — ах, эти острые носы всегда служат признаком хитрости и злости! — была великосветская курляндская матрона, говорила чисто по-немецки, читала в оригинале Библию и дала маме при первой же встрече почувствовать свое превосходство. Мама для такого радостного события, как помолвка ее первого и любимого сына, нарядилась как можно шикарнее; она была в новом, с иголочки, для этого случая сшитом шелковом платье, в ушах — длинные серьги, а на шее — жемчуг. У нее была собственная связка жемчуга, но та казалась ей недостаточною, и перед самым отъездом она захватила у соседки еще одну, которую надела на себя еще в дороге. Мехутенеста же была в черном шерстяном, со вкусом сшитом, но не новом платье, давая этим понять, что она всегда порядочно одета и не должна по случаю помолвки шить себе платья; из драгоценностей на ней были только маленькие бриллиантовые сережки. Вообще она уж слишком демонстрировала свою небрежность касательно туалета и свое личное достоинство, А чтобы яснее и болезненнее дать это последнее почувствовать маме, она, осмотрев ее платье, с видом знатока сказала, что материя очень хорошая, но что платье сшито плохо; «вероятно, спешили, чтобы было готово к помолвке», — прибавила она, как бы извиняя портного. Это была одна колкость, а вторая была еще хуже. Чтобы дать маме понять, что она понимает, что вторая связка жемчуга — чужая, она с видом участья крикнула: «Ах, мехутенеста, снимите эту связку, она не по вашей мерке, она давит вас, даже синий шрам сделался на шее!» Это было очень зло с ее стороны, и мама ей этого никогда не забывала.
Лично на меня и мехутон, и мехутенеста, при всем их благообразии и ласковом ко мне отношении, произвели неприятное чувство — чувство страха. Мое счастье теперь в их руках. Они приехали на смотрины. Понравлюсь я им — хорошо; не понравлюсь — они повернут оглобли и поедут с невестою домой. Но далеко больше пугал меня тот некто с красным платком на шее. Это был человек с кривым носом, загнутым внизу влево, в виде увеличенной коховской холерной бациллы, и левая нога у него была короче правой, отчего вся его длинная и тощая фигура была наклонена влево. Он был в сатиновом черном балахоне с многочисленными отверстиями, из которых торчала грязная вата, а на голове он носил полинявшую меховую шапку с длинным бархатным верхом, тоже сильно полинявшим. Но, несмотря на крайнюю левизну и безобразную кривизну, в этом человеке было что-то гордое, вызывающее, брезгливое ко всему окружающему. Гордость эта выражалась и глазами, и длинною мохнатою шапкою, и высоким выпуклым лбом.
— Кто этот урод? — спросил я Лейзера-Янкеля, отозвав его в сторону.
— Не знаешь? Ведь это ребе Шлеймке. Железная голова, Z-ский даион. Пшшш! что за ламдон! Ум — острый меч! Я его хорошо знаю. Вместе учились в разных клаузах.
— На кой черт притащили его! — досадовал я.
А невеста? С нее, собственно, и следовало бы начать; но я был взволнован и запуган новоприбывшими; притом на невесту смотреть считалось неприличным; надо было делать вид, что не замечаю ее. Однако ж я не могу удержаться и украдкою бросаю на нее грешный, робкий взгляд. Встречаю и ее взгляд, направленный на меня, что приводит меня в смущение и заставляет всякий раз опускать глаза. Да, она красива, высока… выше меня целою головою (она была года на три старше меня). Чем не Тамара? Да, она гордая, смелая; а этот проникающий взор ее! И эта улыбочка на ее розовых устах! Что означает эта улыбка? Удовольствие или насмешку? Кто это знает!
Хотя отец с мехутоном уже письменно сговорились насчет условий предстоящего союза, еще оставались некоторые не вполне установленные пункты, которые для составления договора теперь должны были быть точно сформулированы. Начались переговоры, которые, хотя велись сдержанно и вежливо, каждую минуту грозили расстроить все дело ввиду твердости, с которою обе стороны отстаивали свои требования. Меня эти переговоры возмущали: стоит лив самом деле торговаться о какой-нибудь лишней сотне рублей, когда дело идет о моем высшем счастии! А мехутон между тем обращается ко мне со сладкой улыбкою:
— Ты скучаешь, мой милый! Так поди-ка к ребе Шлеймке, пока не окончим дела, побеседуй с ним о Торе. Ребе Шлейме, — обратился он затем к кривому, — принесите Гемару и выслушайте нашего жениха!
Это был с его стороны ловкий политический ход, чтобы склонить отца к уступкам. Отец обиделся, но сделал-довольное лицо и сказал: «О, можете его экзаменовать сколько и в чем угодно!» Я же был до глубины души возмущен: «Что еще вздумали? Экзаменовать меня? Да еще здесь, на виду у всех, на глазах у нее?! Черт знает на что это похоже!»
