Около года мы с невестою переписывались. Я писал ей на древнееврейском языке высоким слогом Мапу, а она — каждый раз на трех языках: немецком, русском и польском, причем разноязычные тексты каждого письма по содержанию не имели между собою ничего общего, носили не личный, а общий характер, могли быть писаны любою невестою любому жениху и набирались из различных письмовников. Но так как письма эти были писаны ее собственною рукою, то они не были лишены обаяния для меня.
Недолго пришлось, однако ж, нам переписываться. Союз этот, вопреки торжественному объявлению, оказался «непрочным и недолговечным». Опасения моей матери вскоре сбылись. Беловежеское лесное дело Заблудовского по истечении договорного срока прекратилось; мой отец, оставшись без места, не мог внести сполна обещанную сумму приданого — и союз расстроился.
Увлекшись событиями личной жизни моей и моих товарищей-единомышленников, я в предыдущих главах несколько забежал вперед, минуя важный, поворотный момент в общенародной жизни. Возвращаюсь поэтому несколько назад — к последнему году царствования Николая I.
Бедствия евреев достигли кульминационного пункта, благодаря Крымской войне и связанным с нею усиленным рекрутским набором и денежным повинностям. Бедные родители постоянно дрожали за участь своих малюток, которым каждую минуту грозила опасность быть вырванными из рук матерей и отданными в кантонисты; синагоги по субботам оглашались воплями, мольбами и проклятиями матерей, дети которых содержались уже в катальной кутузке за железными запорами для отдачи в солдаты. Год этот был к тому же неурожайный, и, вследствие грозного закона о беспаспортных евреях, о котором я уже говорил ранее, торговля почти совсем прекратилась.
Наступил февраль 1855 года. После продолжительных снежных метелей настали сильные морозы. Однажды в сумерки по глубокому снегу, как тени, бродили измученные копыльцы, с трудом пробираясь на вечернюю молитву в клауз.
«Блаженны сидящие в доме Твоем», — заунывно запел кантор. Да, в доме Божием лучше, чем в частных домах: здесь тепло и светло. Есть бедные евреи, но нет бедного кагала, и шамеш Давид-Иосель не жалеет свечей, а истопник Меерке кидает в печь полен сколько влезет. Первая молитва кончилась и, в ожидании следующей, обыватели по обыкновению собираются группами для беседы и обсуждения событий дня. Но на этот раз разговор не клеится: все уже говорено, обсуждено; да положение таково, что не поддается слову. И все сидят, опустив головы, охая да вздыхая.
Но вот в клауз входит фельдшер Козляк, в больших дорожных сапогах, в покрытой снегом шубе и шапке и с обледенелыми усами.
— Новость, евреи, важная новость! — крикнул Козляк, перешагнув через порог.
Все бросились к Козляку:
— Что за новость?
— Дайте-ка прежде место у печи! Дайте отогреться! — отвечает он, стряхивая с себя снег.
— Что за новость? Скажи же! — приступают к нему любопытные.
— Я только что из Усова, от маршалка (предводителя дворянства) Рейтана, — не спеша, как бы нарочно дразня публику, говорит Козляк. — Я поставил пиявки заболевшей содержанке маршалка.
— Да черт побери тебя вместе с маршалком и его содержанкою! Скажи, что случилось?
— Ах, этот Копыль! Это такое захолустье! — продолжает спокойно Козляк. — Такое забытое Богом и людьми место, что не знаешь, что делается кругом на белом свете! Уж несколько дней прошло, как скончался государь, а тут ничего об этом не известно!
— Что ты говоришь?
— То, что слышите! Государь скончался! Это я слышал из уст самого маршалка, получившего это известие из Минска по эстафете.
Эта весть подействовала поражающе. Народ остолбенел, онемел. Но вдруг среди наступившей гробовой тишины кто-то произнес обязательное при известии о чьей-либо смерти благословение: «Благословен Судия Справедливый».
Все, очнувшись, повторили за ним: «Благословен Судия Справедливый!»
Молча все разошлись по домам. Значение совершившегося события было для всех ясно.
Во вступлении на престол молодого царя Александра II инстинктивно почуяли наступление зари новых дней. О «полноправии», а тем менее о «праве национального самоопределения», «автономии» и прочих «платформах» недавно пережитого нами бурного времени тогда не мечтали. Лишь бы только не было новых
