По-видимому, чтобы не смущать публику, военная цензура при Петроградском комитете по делам печати в феврале 1915 года запретила печатать фамилии евреев – героев войны, постановив заменять их инициалами, так как, по мнению цензора генерала М. А. Абадаша, левая печать чересчур часто публиковала сведения о награждении Георгиевскими крестами солдат-евреев, «замалчивая героев с русскими фамилиями». Таким образом, на страницах петроградских газет, включая еврейские, стали появляться наряду со славянскими и прочими несемитскими фамилиями столбцы инициалов. К наиболее вопиющим случаям относились запрещение упоминать о том, что после гибели офицера рядовой-еврей взял на себя командование взводом, и запрет на публикацию трех фотографий евреев – георгиевских кавалеров, один из которых потерял в бою обе руки.
И уж вовсе скверным анекдотом выглядела цензурная «редактура» сообщения о том, что петроградская администрация передала еврейской общине тринадцатилетнего добровольца Ицика Кауфмана, каким-то образом принятого в армию и получившего на фронте тяжелое ранение. Информация появилась в печати лишь после того, как было вычеркнуто упоминание о том, что мальчик и община – еврейские, а также имя юного энтузиаста. В мае 1915 года военно-цензурное отделение штаба Киевского военного округа облегчило себе работу, запретив продажу на территории округа журналов «Война и евреи» и «Евреи на войне».
В самом деле: рассказы о евреях – героях войны плохо сочетались с историями о «еврейской измене». Указанное явление было свойственно не только России. Несмотря на то что 12 тысяч немецких евреев погибли на фронте, их христианские сограждане обвиняли евреев в массовом уклонении от службы в армии. Вальтер Ратенау, один из самых известных немецких евреев, впоследствии министр иностранных дел Веймарской республики, писал в августе 1916 года:
Сам Ратенау позднее пал жертвой этой ненависти. В 1922 году он был убит немецкими националистами.
Российская печать правого направления, не говоря уже об откровенно черносотенных изданиях, способствовала разжиганию антисемитских настроений в армии и обществе. На страницах популярного «Нового времени» появился, в частности, следующий пассаж: «Когда вернется русская победоносная армия, она громогласно скажет, что на театре войны евреи были ее врагами». «Русское знамя» писало, что «измена в крови у жидов», включая добровольцев (!); эта же газета информировала читателей, что в полевых лазаретах врачи-евреи прививают солдатам сифилис и промышляют членовредительством. «Гроза» предлагала согнать евреев в города, которые обречены на сдачу немцам, а затем исключить их из русского подданства.
С одной стороны, инструкция, подготовленная самим военно-цензурным ведомством, запрещала периодическим изданиям «помещать статьи, имеющие тенденциозный характер натравливания на евреев, инородцев и даже на подданных воюющих с Россией держав», с другой – постановление, принятое на собрании петроградских военных цензоров 25 ноября 1914 года, требовало «не дозволять огульных нападок на инородцев, но допускать указание на отдельные факты». Это постановление фактически открывало возможность трактовать любые нападки на евреев или других инородцев как «указание на отдельные факты».
В период Первой мировой войны в армию было мобилизовано, по разным данным, от 400 до 500 тысяч евреев, что составляло очень высокую долю от всего еврейского населения Российской империи. На 20 марта 1915 года только в войсках Юго-Западного фронта находились 180 тысяч евреев. Верховное командование требовало от офицеров следить за поведением солдат-евреев, ибо все они априори подозревались в нелояльности. Дошло до того, что даже во время войны некоторые генералы предлагали обсудить вопрос о целесообразности пребывания евреев в армии или по крайней мере о сокращении их количества в боевых частях. В некоторых частях – без указания сверху – отказывались принимать солдат-евреев взамен выбывших или же переводили их во внутренние губернии. Генерал Михаил Алексеев требовал удаления евреев, включая врачей, из земских учреждений, обслуживавших фронт.
Возможно, доказательства лояльности еврейского населения, «предъявленные» на фронте, побудили одного из авторов «Еврейской недели» задаться 26 февраля 1917 года риторическим вопросом:
