Приведу еще одно свидетельство, вдвойне ценное тем, что, во-первых, оно принадлежало отнюдь не революционеру и, во-вторых, было опубликовано тогда, когда признаваться в симпатиях к революционерам было совсем не модно, – в конце 1930-х годов, в эмиграции, куда революция выбросила мемуариста, знаменитого адвоката Оскара Грузенберга. Грузенберг вспоминал, что свое еврейство он особенно отчетливо осознал однажды ночью 1886 года в Киеве, во время полицейской облавы. Его, студента университета, полиция не тронула, зато его матери, приехавшей к сыну в гости из Черты оседлости и что-то нарушившей, пришлось скоротать остаток ночи на заплеванном полу участка, рядом с пьяницами и проститутками. Вызволить ее удалось лишь по великому блату. Около полувека спустя Грузенберг писал об этом с горечью и яростью:
Вот так:
Владимир Жаботинский, один из лидеров российских сионистов, принципиальный противник участия евреев в русской революции, писал тем не менее, что «еврейская кровь на баррикадах лилась „по собственной воле еврейского народа“». В ответ на упреки за эту фразу он заявил, что считает невежественной болтовней
Правда, склонившись (не без лукавства) перед «волей народа», Жаботинский тут же задавался вопросом: «Но на пользу ли народу пошла эта революция?» Сомнения, высказывавшиеся блестящим русским поэтом и идеологом еврейского национального движения, подталкивали к отрицательному ответу на этот вопрос:
Вполне прагматически, в отличие от сиониста Жаботинского, высказался о заинтересованности евреев в революции, уже после свержения самодержавия, его идейный антагонист бундовец Рафаил Абрамович (Рейн). Выступая на Московском государственном совещании в августе 1917 года, он говорил:
