Сын главного раввина Москвы Осип Минор был народовольцем, затем эсером (а в 1917 году – председателем Московской городской думы!). Большевики: сын зажиточного колониста Лев Троцкий (Бронштейн) и сын владельца молочной фермы Григорий Зиновьев (Радомысльский), сын инженера Лев Каменев (Розенфельд) и сын врача Григорий Сокольников (Бриллиант) – имели весьма неплохие перспективы для любой карьеры, однако избрали «карьеру» революционера.
Самый урбанизированный и поголовно грамотный народ империи, ограниченный в праве выбора места жительства, профессии, получения образования за то, что молился «не тому» Богу, с «естественноисторической» неизбежностью должен был породить людей, которые сделают борьбу против существующей власти целью своей жизни. Мальчики, выросшие в традиционной еврейской среде, оказавшись в русской гимназии, а затем в русском (иногда – заграничном) университете, впитывали революционные идеи быстрее, чем кто-либо другой. Они могли их воспринять не только на интеллектуальном, но и на эмоциональном уровне. Еврейские юноши становились русскими революционерами.
Некоторые из них открыто объясняли свой приход в революцию «еврейскими проблемами». Александр Браиловский, выступивший с речью на политической демонстрации в Ростове 2 марта 1903 года, которая закончилась столкновением с полицией и убийством пристава (роковой удар нанес Исаак Хаевский), вновь оказался в роли оратора, теперь уже на суде по делу о демонстрации. В речи на суде, объясняя мотивы, приведшие его, сына богатого ростовского купца, в ряды революционеров, Браиловский заявил:
Браиловский был приговорен к смертной казни, замененной 15-летней каторгой. Впоследствии он бежал из Сибири и эмигрировал в США.
Другие категорически отрицали какую-либо связь своей революционности с еврейством. Лев Троцкий утверждал:
Многие евреи – участники русского революционного движения сознательно, а чаще бессознательно идентифицировали свои интересы с интересами русских рабочих и крестьян, имея о рабочих и крестьянах нередко самые фантастические представления. Впрочем, этим они мало отличались от своих русских товарищей.
Очень, на мой взгляд, точные наблюдения и впечатления вывез из своей поездки в Вильно в 1907 году известный впоследствии философ и публицист Федор Степун. То, что Степун проникся «живой жалостью» к еврейству и стыдом за царскую инородческую политику, разумеется, показалось бы его радикальным товарищам по Гейдельбергскому университету совершенно естественным. Степун вспоминал:
