— Да, Рома, — ответила Елена Моисеевна. — Папа скоро придёт. А я выйду на часок, подышу свежим воздухом. Я неважно себя чувствую.
Она одела овчинный полушубок и вышла, закрыв за собой дверь. Лев Самойлович появился через полчаса. Он сразу же вошёл в комнату сына и сел на стул по другую сторону письменного стола. Сын поднял голову и их взгляды встретились.
— Здравствуй сынок.
— Здравствуй, папа. Мне кажется, что-то случилось. Мама оделась и ушла. Ты так странно пришёл, — сказал он, явно ожидая ответа отца.
— Рома, ты уже взрослый человек. Я расстаюсь с мамой. Ничего не поделаешь. Так бывает у людей.
— А я? Что мне делать?
— С тобой всё будет в порядке. Ты будешь здесь с мамой, а я возьму свои вещи и уйду, — успокоил сына Лев Самойлович. — Но мы будем с тобой встречаться, и я во всём буду тебе помогать. Хорошо, Рома?
Он поднялся со стула, обнял сына и направился в спальню. Рома слышал, как открывались и закрывались дверцы шкафа, выдвигались ящики и падали вещи на постель. Потом он увидел, как отец прошёл по коридору с двумя чемоданами, кивнув ему на прощанье. Входная дверь зашуршала обшивкой по полу и закрылась за ним.
Ромка попытался сосредоточиться на домашних заданиях, но вскоре оставил попытки и, набросив на себя куртку, спустился во двор. Илья и Саня сидели на скамейке, где они обычно собирались по вечерам после уроков, и, увидев Рому, удовлетворённо загудели.
— Привет, что-то ты сегодня задержался. Мы уже хотели разойтись, — пробасил Илюша.
— Отец от нас уходит. Он только что вышел, приходил вещи свои забрать.
— Да ты что?! Ну и ну, — завопил Илья. — Как ты теперь будешь с одной мамкой?
— А что можно сделать? — вздохнул Ромка. — Я слышал из моей комнаты, как она плакала, но ничего не сказал. Зачем? Ей и так плохо.
Он замолчал и уставился в темноту двора, за которой виднелись далёкие уличные фонари. Замолкли и ребята, не зная, как поддержать друга в незнакомой ещё им беде и пытаясь по-своему осознать новую реальность. Мир взрослых бесцеремонно и беспощадно вторгался в их мальчишеский мир, разрушая иллюзии уходящего в прошлое детства.
В конце октября зарядили холодные дожди, а в начале ноября выпал первый снег, который в тот же день и растаял, оставив под деревьями в парках и палисадниках серые пожухлые островки. Мокрый двор опустел и затих, группы детей выплеснулись на тротуары широких улиц, ища там новых приключений.
Предсказание Наума Марковича оказалось верным: по Москве прошёл слух о разрешениях на выезд, сборах и проводах отказников. В конце ноября визы получила и семья Гинзбург. Её неспешная жизнь сменилась беспокойной суетой — советская бюрократия в вопросах эмиграции достигла своего апогея, требуя бесчисленное количество справок и документов, зачастую противоречащих друг другу. Наконец бега по инстанциям завершились, и настало время сборов, упаковки и отбора самых нужных вещей, и сердечных травм и переживаний — вещи прирастают к людям множеством невидимых нитей, разрыв которых причиняет им порой острую душевную боль. Таможня привычно поиздевалась над Вениамином Ароновичем, не желая пропускать его упакованную в картонные ящики огромную научную библиотеку, и тщательно перетряхнула одежду и обувь в поисках валюты и драгоценностей. Но ничего не нашла и найти не могла — семья Гинзбург не везла с собой ничего, кроме своих мозгов. На проводы явилось множество людей, и друзья весь вечер с интересом наблюдали за приходящими и уходящими гостями.
— Никогда не думал, что в Москве так много евреев, — сказал Ромка. — Всё идут и идут.
— А это только их родственники, друзья и знакомые, — заметил Санька.
— Может, тоже зайдём попрощаться? — предложил Илья.
— Думаешь, Биньямину сегодня до нас? И кто мы ему такие? Нет, не стоит нам к нему являться, — поразмыслив, заявил Ромка.
Ребята поднялись со скамейки и молча разошлись по домам. Какая-то неясная грусть накрыла мальчишек своим невидимым покрывалом. Но они уже начали сознавать, что с отъездом Биньямина заканчивалось их беззаботное детство и наступало отрочество — время взросления и самопознания.
Минуло семь лет. В доме на пересечении Люсиновской и Большой Серпуховской текла обычная ничем не примечательная жизнь. Уезжали бывшие и селились новые соседи, семейные пары сходились и расходились, игрались свадьбы, рождались дети и умирали и уходили на вечный покой старики и старухи.
Инна Сергеевна, мама Саньки, проявила настойчивость, и в семье Абрамовых родилась дочь. Санька обожал Эллочку и принял в воспитании сестрички деятельное участие. Наум Маркович продвинулся по службе и был назначен главным инженером проектов, подтвердив известную закономерность — еврейские специалисты востребованы и в стране махрового антисемитизма.
