Прошлой ночью почему-то вспомнилась злополучная поездка (лет 40 назад) вместе с замом Евд-вым к его приятелю забулдыге Кар-ву. сначала в поселок Анзёбу (на квартиру к Кар-ву и его жене), потом в городишко Вихоревку (в дом, где жила мать Кар-ва). Была выпита чертова уйма водки, были какие-то дурацкие разговоры, песнопения, борьба, провалы в памяти, потом я почему-то полуодетый оказался на вихоревском железнодорожном вокзале, был задержан милицией, однако при установлении личности заявил ментам, что я депутат Верховного Совета РСФСР (каковым я, конечно, не был) и был ими отпущен, потом от вокзала низиной, по болотам неведомым путем (в совершенно незнакомой местности) каким-то образом вернулся и нашел-таки дом (чудеса!), в котором беспробудно спали мои собутыльники. Все было бесцельно и бестолково, но я почему-то был в это втянут. Почему? До сих пор не могу понять. Откуда эта беспечность? Ведь официально я направлялся не в Анзебу, а в поселок Чуну по делам гражданской обороны, а Евд-мов вызвался помочь мне и поехал со мной. Но в Чуну мы c ним не попали. Началось все вроде бы неплохо – с обеда в Анзебе, который вместе с выпивкой гостеприимно предложила нам жена Кар-ва, милая приятная женщина, учительница начальных классов. Остальное, поездка в Вихоревку и прочее, легко покатилось уже само собой.
Стыдно! И мерзко на душе…
Большинство знакомых мне ровесников-стариков не мучаются такими воспоминаниями. Причина таких мучений, думаю, в следующем. Во-первых, все зависит от того, насколько у человека развиты внутренние позывы собственной совести. Основы нравственности и совестливости человека, его, так сказать, нравственные стержни, закладываются в первые годы его жизни и в течение всей жизни под влиянием социализации и внешних обстоятельств они либо обогащаются новыми знаниями и привычками и усиливаются, либо притупляются. У Льва Толстого как раз в раннем детстве были заложены основы понимания окружающего мира как любовного начала, которое должно господствовать в любовных взаимоотношениях людей. Нарушение этих отношений было для Толстого весьма болезненным, но в молодости позывы совести могли заглушаться общей радостью здорового организма и разнообразием бытия. В старости с обострением физических болячек приходят и мрачные мысли, в том числе. в первую очередь неприятные воспоминания. Во-вторых, у тех людей, у кого совесть постоянно начеку и легко пробуждается, в годы несчастий, трудностей, потерь, измен и смертей близких, это происходит довольно часто. Во второй половине своей жизни Толстой был очень несчастлив от того, что жена его не вполне понимала и духовно они давно уже разошлись. Но совесть заставляла его постоянно виниться и за якобы праздный неправильный образ жизни, и за «грязное, порочное прошедшее».
Стали мне сниться алкаши, которых давно уже нет на этом свете, и я подумал вот о чем.
В моей юности, взрослой и пожилой жизни алкоголики занимали немало места, хотя я и не придавал этому значения. Долго мне казалось, что алкогольное опьянение регулярно пьющего человека, в котором он, потеряв разум, нередко становился хуже скота, – это временное болезненное умопомрачение. После загула, так бывало часто, он возвращался в нормальное состояние, трезво и здраво мыслил, умно говорил и неплохо делал привычное дело.
Поскольку ни в детстве, ни в ранней юности (до 17 лет) я с алкоголиками плотно не общался, мир этих людей мне не был известен, и долго, лет, наверное, до 60, мне казалось, что мир этот не опасен. И я, не страшась последствий, участвовал в совместных с ними попойках, ошибочно считая, что сильно пьющие коллеги физиологически устроены так же, как я, и выпивка им особо не угрожает: и так же, как я, они не способны на мерзкие поступки во хмелю. Я сильно ошибался: большинство алкашей в пьяном виде становились хуже, чем звероподобные существа с практически неуправляемым поведением. И только в последние 15–20 лет я немного стал понимать, что к чему. Свой же личный опыт пребывания в скотском алкогольном состоянии и в молодые, и в пожилые годы меня, как ни странно, почти ничему не научил.
Обдумывая сегодня разные печальные события своего житейского опыта, начинаю понимать, что алкоголики являются особой разновидностью Homo sapiens, генетически и физиологически кардинально отличающиеся от обычных людей – неалкоголиков.