Европейское воспитание полностью

– Adonaiechot! – завыл кантор, целуя кончик талеса и яростно ударяя себя в грудь. – Значит, никто не остался на карауле? Arboim chono okout… Говорю же вам, что это нехорошо; нужно, чтобы кто‐то вышел наружу и встал на карауле! Arboim chono okout…

– Вы уже пропели это трижды, ребе! – грубо перебил его молодой Цимес.

– Bdoir vooimar! – закончил Сема. – Не надо мне указывать, что я должен делать!

– Зачем мы пришли сюда – молиться или спорить? – сердито вмешался маленький рыжеватый еврей.

– Не надо мне напоминать, зачем мы сюда пришли! – огрызнулся кантор. – Chiroum ladonaichir chadoch!

– Chirou ladonai.

– Oi, chirou ladonai! Пойте, пойте новую песнь пред Господом! Каминский, выйди и встань на карауле.

– Oi, chirou ladonai! – тотчас же откликнулся Каминский с горящими от восторга глазами. Это был бородатый еврей-великан, бывший извозчик из Вильно.

– Ladonaichir chodoch! – пробормотал кантор. – Каминский, я что тебе сказал? Я тебе сказал: выйди и встань на карауле!

– La… a… adonaichir chidoch!

– Каминский, я тебе сказал…

– Не приставайте ко мне! – вдруг заревел великан, и его глаза налились кровью. – Когда ко мне пристают, я начинаю сердиться! А когда я сержусь… Chirou ladonaichir chodoch!

– Boruch, chein, kweit, malchuse, loeilem, boet! – быстро пропел кантор. – Я буду смеяться, когда нас всех перестреляет патруль!

– Adonaiechot!

– Я буду смеяться, когда нас всех перестреляет патруль, oi, как же я буду смеяться! Chma izrael adonai!

– Я буду смеяться, когда нас… тьфу! – сердито сплюнул Каминский. – Капелюшник, ты сбиваешь меня! Ты что, не можешь спокойно читать молитву?

– Как вы хотите, чтобы я спокойно читал молитву, если повсюду рыщут злодеи, готовые перерезать нам горло, а никто не стоит на карауле? Lefnei adonaiki vo michpoit gooret! Как же вы хотите?

– Vo michpoitgooretz! Тебе везде злодеи мерещатся! Kivo, kivo, adonaikivo… Встаньте, встаньте пред Господом!

– Adonaikivo; chma izrael adonai… Что я слышал?

– Ничего ты не слышал, ребе!

– Я что‐то слышал. Chma izrael adonaieloheinou…

– Adonaiechot… Oi… Что это было? Не пугайте меня, ребе… У меня жена на седьмом месяце, беременных нельзя пугать. Molchem booilem boit! Могут быть преждевременные роды.

– Могут быть преж… тьфу-тьфу-тьфу! – вырвалось у Каминского. – Я с вами с ума сойду! Molchem booilem boit!

После молитвы евреи вышли в ночь и разбрелись по лесу. У выхода Каминского поджидал Янкель.

– Ну что?

– Грузовик каждый день проезжает по дороге вдоль Вилейки. Обслуживает одиночные посты. Я видел боеприпасы, оружие…

– Охрана?

– Обычно три человека, не считая шофера. Один в кабине и двое в кузове… Ни о чем не догадываются.

– Во сколько?

– В четыре грузовик проезжает большую излучину Вилейки: там сильный наклон метров на пятьсот. Самое подходящее место.

Они расстались. Янкель исчез в ночи.

– Гм…

Черв окинул свой маленький отряд критическим взглядом:

– Марш!

Тронулись. Они шли гуськом, с Червом во главе. У него была странная манера носить винтовку: ремень через шею, ствол поперек груди. Он опирался на него обеими руками. Благодаря платку на голове со спины он походил на мамашу с младенцем на руках. Крыленко шел с трудом, приволакивая ногу. Его лицо кривилось от боли.

– Ревматизм! – с грустью объяснял он Янеку.

Махорки не было: в Пясках рожала женщина, и уже два дня он бродил вокруг хутора, бормоча молитвы. На поясе у Янкеля висела связка гранат. Станчик прятал в рукаве нож: свое единственное оружие… Трое братьев Зборовских были экипированы лучше всех: у каждого немецкая винтовка, штык, маузер и полный патронташ. Безоружный пан меценат рысил перед Янеком. В огромной шубе, вечно вонявшей мокрой псиной, у него был нелепый, смешной вид. Он то и дело останавливался и бегал в кусты: у него было расстройство кишечника. Потом в изнеможении догонял их и бормотал извинения. Так он прошел половину пути и в конце концов, измотанный и ноющий, остался где‐то в чаще. Янек замыкал колонну. Они прибыли к излучине Вилейки заблаговременно и расположились по обочинам дороги. Двое старших братьев Зборовских встали на вершине холма, как раз у того места, где водитель грузовика должен был переключить скорость перед спуском. По ту сторону Вилейки садилось солнце, снег был твердым и гладким: под скупыми лучами солнца он превратился в плотную массу. Они ждали больше получаса, лежа на снегу. Чувствуя, как замерзают внутренности, Крыленко вскочил и выругался.

– Лежать! – приказал Черв.

– Хочешь, чтобы я отморозил себе?.. – возмутился Крыленко.

Черв мигнул глазом.

– Он меня оскорбляет! – рассердился старик.