– Гляньте на этого пьянчугу! – с отвращением ворчит Пех. – Клянусь, нам придется тащить его на самый верх…
Они берут его под руки, поднимают…
поет Тадек.
Но тут он обо что‐то спотыкается… Наклоняется. В траве лежит безжизненное тело запутавшегося в парашюте пилота в шлеме. Рядом – обломки самолета.
– Кто это? – удивляется Тадек.
– Не обращай внимания, – говорит Пех. – Просто перешагни…
…Они уносят его.
Добранский умолк. Партизаны сидели неподвижно, склонив головы. Только Пех выругался сквозь зубы, а потом, выйдя из землянки, сказал Янеку:
– Когда мы начинаем жить, они рассказывают нам сказки. Когда умираем, тоже. У них всегда наготове свежая сказочка. Только этому они и научились за тысячи лет…
Тадек Хмура улыбался, и образ молодой женщины с закрытыми глазами – темные волосы до плеч, безмятежное, несмотря на следы слез, лицо, – нежно гладившей его по голове, навсегда впечатался в память Янека, походивший на фигуру на носу корабля, которую не скроет ни одна ночь и не смоет ни один шторм.
Позже, гораздо позже, когда партизанские берлоги в польском лесу стали местами поклонения, куда народ приходил поминать своих героев, и когда от Ванды Залевской, замученной и казненной немцами, осталось только имя, вырезанное на бронзовой дощечке рядом с именем Тадека Хмуры у входа в святилище, это лицо продолжало жить в душе Янека, как и слова его отца о том, что “ничто важное не умирает”; но всякий раз, думая об этом, он не мог избавиться от мысли, что отец ему солгал.
Тадека Хмуру похоронили в лесу, под снегом. И даже не пометили места. Студент часто повторял им:
– Запомните, никаких меток, никаких имен.
– Почему?
– Из-за отца.
Они молча смотрели на него.
– Я не хочу, чтобы он нашел меня.
Иногда Черв посылал Янека в Вильно к старому сапожнику, работавшему в полуподвале на Завальной. Это был высокий угрюмый человек с длинными усами средневекового
– Скажешь ему, что у меня все нормально, – говорил Черв.
Когда Янек спускался в полуподвал, сапожник бросал на него быстрый взгляд и вновь принимался за работу. Вначале такой прием смущал Янека, но потом он привык. Он заходил в мастерскую, снимал фуражку и говорил:
– У него все нормально.
Сапожник ничего не отвечал, и Янек уходил. В конце концов он все же спросил Черва:
– Кто этот человек?
– Мой отец.
Возвращаясь после одного из этих странных визитов, Янек проходил через Погулянку. Перед домом, где когда‐то жила панна Ядвига, он остановился. Взглянул на ворота и, не задумываясь, вошел, пересек двор и поднялся на второй этаж… Ему стало страшно. Сердце бешено билось. Ему хотелось убежать. За дверью играли на рояле. Янек узнал мелодию. Это был Шопен: та самая пьеса, которую ему так часто играла панна Ядвига… Он успокоился и долго слушал, спрятавшись в темноте, но, как только музыка смолкла, страх вернулся, и Янек убежал. В лесу он никому об этом не сказал, но у него было тревожно на душе.
– Что случилось? – спросила Зося.
– Ничего.
На другой день он снова пришел в Вильно точно в то же время. Он слушал… Это был не Шопен, а какая‐то другая, очень красивая мелодия… Он больше не боялся. С тех пор всякий раз, навещая старого сапожника, на обратном пути он шел через Погулянку и на темной лестнице слушал невидимого музыканта.
– Он так хорошо играет, – часто рассказывал Янек Зосе, вздыхая. – Я так люблю музыку…
– Больше, чем меня?
Он целовал ее.
– Нет.
На следующее утро Зося куда‐то исчезла и вернулась только к вечеру с сияющим лицом.
– У меня для тебя подарок.
– Какой?
– Тебе понравится.
Она засмеялась:
– Закрой глаза.
Он повиновался. Вначале он услышал скрип и ужасный треск, а потом хриплый, вульгарный голос завыл:
Треск непрерывно сменялся скрипом и воем.
– Музыка! – с гордостью сказала Зося. – Для тебя!
Он раскрыл глаза. Она улыбалась, радуясь тому, что доставила ему удовольствие.
– Янкель нашел ее у одного еврея в лесу…
Янеку хотелось наброситься на патефон и разбить пластинку. Но он сдержался. Не хотел огорчать Зосю. Он молча терпел.
– Красиво, правда?
Она снова завела патефон.
Он осторожно остановил аппарат. Потом взял револьвер и засунул его под гимнастерку.
– Идем, – сказал он.
Она встала. Ни о чем не спрашивая, последовала за ним. Они вышли из землянки. На лес опустились сумерки, воздух был неподвижным и ледяным, под ногами хрустел снег. Они не разговаривали. Только один раз она спросила: