Присутствовавшие партизаны, на глазах у которых часто в страшных муках умирали люди, в один голос утверждали, что “еще никогда не видали, чтобы кто‐нибудь так страдал”. Пан Йозеф не проронил ни слова. Только лицо его осунулось и побелело, а во взгляде появилось выражение муки. “Он почти на человека стал похож”, – рассказывал позже Крыленко, устыдившийся последствий своей шутки. Дело в том, что пан Йозеф развернулся и ушел. Но ушел недалеко. Добравшись до первого же одиноко стоящего поодаль дерева, он снял с себя помочи и аккуратно повесился на самой крепкой ветке. Партизаны решили, что этот поступок был не лишен благородства и сердце пана Йозефа не целиком, как они предполагали, состояло из сала, а потому его тело удостоилось погребения в земле и поставленного сверху деревянного креста, как подобает христианину.
Захваченный грузовик принес им несчастье. Черв решил спрятать его до весны на заброшенной лесопилке, по дороге на Верки. Крыленко выступил категорически против.
– Зачем он нам нужен, этот грузовик? – спрашивал он. – Лучше его сжечь… Бензина как раз хватит, чтобы устроить хороший костер!
И он вызывающе смотрел на Черва. Но однажды утром Черв залез в кабину и сел за руль.
– Кто здесь командует? – возмутился Крыленко. – Я же сказал: грузовик надо сжечь.
– Никто, – ответил Черв, – никто здесь не командует.
И завел мотор.
– Черт возьми! – выругался Крыленко. – Я сказал…
Грузовик тронулся: украинец едва успел запрыгнуть на подножку. Машина медленно двигалась между сосен по рыхлому снегу. За ней, каркая, летели вороны: видимо, надеялись, что это чудище оставит за собой лакомый навоз. Крыленко дулся. Черв посматривал на него и мигал глазом.
– Ты что, издеваешься надо мной? – заорал старик.
– Нет, конечно, – простодушно ответил Черв. – Ты прекрасно знаешь, что это нервный тик!
Вороны каркали; наверное, от разочарования. Партизаны ехали по пихтовому лесу; с веток свисали снежные бороды. Внезапно раздался выстрел. Ветровое стекло разлетелось на куски.
– Измена! – закричал Крыленко.
Грузовик занесло, и он врезался в дерево.
– Черв!
Черв распластался на руле. Крыленко приподнял его, встряхнул. Черв стиснул зубы. Он был еще жив. Он пытался что‐то сказать.
– X… х… – хрипел он.
Изо рта у него заструилась кровь. Лицо побелело. Внезапно он выпрямился, улыбнулся и мигнул глазом.
– Черв, черт тебя дери! Ты притворяешься, да? Ты надо мной издеваешься? С тобой все в порядке? Говори, Черв!
– Н-нет! – прохрипел Черв. – Я же т-тебе сказал, это н-нервы!
Он грузно повалился на руль. Крыленко приподнял ему голову: один его глаз был широко раскрыт, второй – закрыт.
– Черв!
Но Черв был мертв. Пуля попала ему прямо в грудь. Крыленко выпрыгнул из грузовика.
– Ну? – завопил он. – Чего же вы ждете? – Он обнажил грудь картинным жестом. – Стреляйте, стреляйте же!
Три человека, подбежавшие к грузовику, смотрели на него с изумлением. Крыленко их сразу узнал: это были партизаны-одиночки из соседнего леса. Приуныв, они выслушивали проклятия Крыленко.
– Мы увидели грузовик с немецкими крестами… Мы же не знали… Мы только успели прицелиться и выстрелить…
Трудно было сказать, кому адресовалось это проклятие: Черву, грузовику, судьбе или миру в целом.
– Мы не знали… Вот незадача…
Это все, что они могли сказать. Некоторое время они стояли, сплевывая, глухо ругаясь и с виноватым видом качая головой.
– Помогите мне толкнуть грузовик! – попросил Крыленко, от горя не способный реагировать.
Они помогли ему и положили тело Черва в машину.
– Смотри‐ка, – сказал один из них, – вроде как мигает глазом…
– Это нервное… – с грустью сказал Крыленко.
Он завел двигатель. Трое человек смотрели ему вслед.
– Не поминай лихом! – крикнули они вдогонку.
Крыленко выругался сквозь зубы. Ему на усы скатились две большие слезы. Изредка он поглядывал на тело своего друга и принимался горько, как несчастное дитя, рыдать.
Несколько дней Янек мучился сомнениями, сообщать ли страшную новость старому сапожнику из Вильно. Конец его колебаниям положил Крыленко.
– Иди, – кратко сказал он, не уточняя, куда и зачем.
Но Янек понял. Он взял в дорогу несколько картофелин и пошел. Он попал в настоящую метель: белые хлопья залепляли глаза, от ветра перехватывало дыхание. Он спустился в мастерскую, толкнул дверь… Старый сапожник, как всегда, работал. Он поднял голову и бросил на Янека беглый взгляд…
– Его взяли в плен? – внезапно спросил он хриплым голосом.
– Ваш сын… Он погиб.
– Тем лучше, – сказал старик. И взялся за иголку. – Я ждал этого. Каждый день и каждую ночь. Ничем другим это и не могло закончиться. Каждый раз, когда ты приходил… Это не могло закончиться иначе. Все именно так и заканчивается. Мы рождены, чтобы страдать.