Вундеркинд недоверчиво посмотрел на него. Его скрипка стояла у стенки. Янек протянул руку…
– Не трогай! – закричал парнишка. – Збых Кужава тебе морду набьет, если ты до нее дотронешься!
– Я не собираюсь до нее дотрагиваться. И я не боюсь Збыха Кужавы.
– Неправда. Его все боятся.
– Так ты умеешь играть на скрипке или нет?
Ребенок внимательно посмотрел на него:
– Ты любишь музыку?
– Очень.
– Значит, ты не побьешь меня. Нельзя любить музыку и в то же время бить меня… Ты никому не скажешь?
– Никому.
– Тогда слушай…
Он взял скрипку… Одетый в грязное тряпье еврейский мальчик, родителей которого убили в гетто, стоял посреди зловонного подземелья и оправдывал существование мира и людей, оправдывал бытие Бога. Он играл. Его лицо перестало быть некрасивым, а неуклюжее тело – смешным, и смычок в его худенькой руке превратился в волшебную палочку. Запрокинув назад голову, словно победитель, и приоткрыв рот в торжествующей улыбке, он играл… Мир вышел из хаоса. Обрел гармоничную, чистую форму. Вначале умерла ненависть, и при первых же аккордах бежали прочь голод, презрение и уродство – так слепнут и гибнут от солнечного света темные личинки. В каждом сердце пылал огонь любви. Руки тянулись навстречу друг другу, чтобы соединиться в братском объятии… Время от времени ребенок останавливался и торжествующе глядел на Янека.
– Еще, – шептал Янек.
Мальчик играл… Вдруг Янек испугался, испугался смерти. Немецкая пуля, холод, голод – и он исчезнет, так и не испив из Грааля человеческой души, явленного посреди чумы и ненависти, бойни и презрения, ценою слез и кровавого пота, вопреки мукам души и тела, вопреки гневу или равнодушию небес созданного невероятным трудом муравьев в человеческом облике, сумевших за несколько лет своей жалкой жизни сотворить красоту на века.
– А они меня бьют, – с горечью сказал мальчик. – Заставляют вылизывать пол языком…
– Как тебя зовут? – прошептал Янек.
– Монек Штерн, – ответил мальчик. – Отец говорил мне, что я стану великим музыкантом… Как Яша Хейфец или Иегуда Менухин. Но отец умер, а они меня бьют.
– Хочешь пойти со мной?
– Куда?
– В лес. К партизанам.
– Мне все равно куда, только бы выбраться отсюда. Но они меня не отпустят. Я – их еврей, их козел отпущения. Без меня они поубивают друг друга.
– Это мы еще посмотрим, – процедил Янек сквозь зубы.
– Эй, вы там, что за дела? – закричал кто‐то. – Вундеркинд, к ноге!
Это был Збых Кужава. Он глядел на Янека, сощурившись:
– Сговариваетесь?
– У меня есть мешок картошки, – сказал Янек.
– Это будет стоить два мешка, – возразил Збых. – Я видел, тебе понравилось, сынок.
– Один мешок или вообще ничего.
Мальчики уставились друг на друга… Обмен состоялся на следующий день, за спортивной площадкой в Антоколе. Збых Кужава явился в назначенный час вместе с Песткой. Сзади семенил в отдалении маленький музыкант.
– Сюда, Вундеркинд! – прокричал Збых.
Мальчик подбежал.
– Вот он, в целости и сохранности, вместе со своей скрипкой! Пестка, понесешь мешок!
Пестка снял фуражку и почесал ухо.
– Всю дорогу?
– Ра-зу-ме-ет-ся! – процедил Збых. – И побыстрее!
Пестка вздохнул, плюнул в ладонь и взвалил мешок на плечо.
– Любишь лес? – спросил Янек, пока они шли по снегу между соснами.
– Не знаю, – боязливо ответил Монек. Он боялся чем‐нибудь не угодить Янеку.
– Не бойся. Теперь никто не будет тебя бить. Можешь говорить все что думаешь.
– Я не знаю. Я никогда не был за городом.
Но лес Монеку не понравился. Он скоро понял, что природа может быть такой же жестокой, как люди. Его народ слишком давно порвал связи с землей, и соприкосновение с заледеневшим лесом оказалось чересчур болезненным. В первую же ночь ребенок превратился в комочек человеческой плоти, несчастный и дрожащий, который только и делал, что всхлипывал: Монек в ужасе смотрел на свои окоченевшие непослушные пальцы. Подносил руки как можно ближе к огню, но тепла всегда не хватало…
– Я останусь без пальцев! – постоянно жаловался он.
Тогда он брал скрипку и начинал играть, чтобы “разбудить” руки. Он играл часами, стоя в снегу, под звездным небом. Пока остальные спали, он уходил в чащу, и было слышно, как вдалеке, в сосновом бору, заунывно стонет его скрипка. Янеку никогда не надоедало его слушать. Он с безжалостной ненасытностью заставлял ребенка изнемогать в снегах, словно вор, спешащий, пока не поздно, набить карманы… Он часто приносил горячей золы или раскаленных углей, но делал это не из сочувствия: просто боялся, что назавтра чудо-ребенок “выйдет из строя”. Партизаны оказали Монеку довольно прохладный прием. Крыленко смерил взглядом маленького еврея, повернулся к Янкелю и насмешливо поздравил его на идише:
–
С тех пор он делал вид, будто Монека не существует, – разве только не наступал на него. Когда мальчик играл на скрипке, Крыленко с отсутствующим видом ковырялся в носу. Но однажды ночью Янек захватил его врасплох: спрятавшись за деревом, мужчина с разинутым ртом слушал, как еврейский мальчик играет Моцарта. Поняв, что его раскрыли, Крыленко проворчал:
– Вышел вот помочиться. А?
– Я ничего не говорил.