— По-моему, это его сестры, — неуверенно сказала Танюша. — Они называют его "кузен" и спрашивают про какую-то Гертруду.
— Сестры и есть, — подтвердил Валяев, поморщившись. — Троюродные. О, вот и желаемое. Милейший!
Он пощелкал пальцами, привлекая к себе внимание официанта, грациозно перемещавшегося по залу неподалеку от нас. На подносе, который он ловко нес перед собой, красовались бокалы с темной жидкостью, судя по всему — коньяком.
— Кит, не увлекайся особо, — отвлекся от француженок Зимин. — Ночь только началась.
— Я свою меру знаю, — заверил его Валяев, подхватил бокал с подноса и протянул его мне. — На, взбодрись. Без допинга тебе тут будет скучно. Танюша, Марина, коньячку? Нет? Ну и шут с вами. Киф, будь здоров!
— И тебе не хворать, — одобрил я тост, и мы соприкоснулись краями бокалов. — А насчет скуки ты не прав. Вон, музычка играет, опять же — есть чего поесть. Я жрать хочу до невозможности.
Я уже разглядел, что вдоль стен стояли столы, заваленные едой. Похоже, в этом смысле здесь все было крайне демократично — подходи, бери тарелку, хватай что твоей душе угодно из снеди и уплетай за обе щеки. У одного из них я заметил нашего недавнего знакомого, дядюшку Эверта, он жадно грыз куриную ногу, исподлобья глядя на окружающих. Что любопытно — рядом с ним никого не было, хотя у других столов люди стояли группками, весело общаясь.
— Так это Карл Лейген! — охнула вдруг Марина, которая все это время изучала лица присутствующих. — Я с ним в Дрездене стажировалась вместе. Вот так сюрприз!
И она покинула нас, устремившись куда-то в зал и ловко лавируя между танцующими парами.
— Баба с воза — кобыле легче, — заметил Валяев и гаркнул на официанта: — Куда пошел? Тьфу ты! Kam se obrátit? No vrať se! (Куда пошел? А ну вернись! (чеш.)).
Официант покорно вернулся, Валяев цапнул сразу два бокала и перелил коньяк из одного в другой. Подумал немного и добавил туда третий.
— Теперь иди, — махнул он рукой недоуменно глядящему на него юноше. — Иди, иди!
В этот же момент его лицо сморщилось так, будто он раскусил гнилой орех, но тут же это выражение сменило другое, радостно-слащавое.
— Тетушка Ингрид! — радостно завопил он. — Вот радость-то! Тьфу, да что такое! Faster Ingrid! Jag är glad att se dig!
И, раскинув руки в стороны, не обращая внимания на плеснувший через край бокала коньяк, он пошел навстречу к женщине ростом метра под два, если не больше, и с такими же героическими формами. Не знаю, не знаю, я бы с ней не рискнул обниматься. Такая может и придушить, сама того не заметив.
И мы остались с Танюшей вдвоем, Зимина к тому времени его французские кузины уже куда-то утащили.
— Ну что, дитя? — я согнул руку крендельком и подмигнул совсем уже запечалившейся девушке. — Кавалер я так себе, второсортный, но лучше такой, чем никакого, согласись?
— Глупости какие, — Танюша снова начала краснеть. — Ничего вы не старый.
Где-то я это уже слышал. Хотя — где я только это не слышал.
— Согласен, — кивнул я. — Так что — танцы до упаду или пойдем для начала подхарчимся?
— Вы так смешно говорите, — хихикнула Танюша. — "Подхарчимся". Слово забавное.
— Главное — смысл у него правильный, — я увлек ее за собой, направившись к ближайшему столу. — Есть хочется — спасу нет.
— Ночь, — с сомнением в голосе сообщила мне девушка. — Я после шести не ем. Тем более сладкое.
Последние слова она произнесла страдальчески — на столе, к которому мы приблизились, стоял красивейший, аппетитнейший и, несомненно, очень вкусный торт приличных размеров.
— Да ладно тебе, — я ухватил лопаточку, которая лежала рядом с ним. — Сегодня можно. Кусочек-то.
— Проходила я это уже, — Танюша прищурила один глаз, ее лицо приняло лукавое выражение. — Сначала один кусочек, потом второй…
— Как говаривал один мой хороший знакомец — никто и никогда не оговаривал размеры одного кусочка, — назидательно произнес я. — В конце концов, торт сам по себе — это всего лишь один кусочек. Давай, ешь, а я вон по деликатесне ударю. Мне сладкое по барабану, мяса какого-нибудь хочу.
Я бестрепетно откромсал лопаточкой ломоть кондитерского изделия весом не менее чем полкило, плюхнул его на тарелку и протянул Танюше.
— Бисквитный, — жалобно пробормотала та, держа ее на вытянутых руках. — С ликерной пропиткой и сливочным кремом. И цукатами. Да пошло оно все! Съем!
Она перехватила тарелку поудобнее и вонзила в торт изрядных размеров ложку. Странно, но десертных приборов не наблюдалось, потому Танюша орудовала тем, что подвернулось.
Кстати — и правильно делает. Ложка — не вилка, в нее входит больше, и мимо рта ее не пронесешь. На Руси до Петра вообще никаких вилок не было, и управлялись без них как-то. И в армии их не приветствовали. Нам прапорщик рассказывал, что в старые времена солдаты только ложками и ели. Эх, помню я свою армейскую ложку — тяжелую, добротную, с выгравированной на черенке надписью, гласящей: "Ищи мясо!".
— Вот и молодец, — я одобрил я действия Танюши и окинул глазами стол.
