Слова прорицательницы не выходили из головы, здесь, в ночной тиши, Майе хотелось поразмышлять над тем, что она услышала в храме. Речь ведуньи показалась девушке слишком витиеватой. «Почему она сказала, что я не умею любить? Разве те чувства, что я испытываю к Эгле и Идоменею, не любовь? Что же тогда любовь?» Майе вспомнился Тихон, который сейчас на берегах Гиппаниса помогал своему хозяину заготавливать лес для строительства кораблей. Молодой человек до своего отъезда почти каждый день приходил к ней. Однажды Тихон захотел узнать о её прошлом, и Майя охотно поведала ему историю: о нападении скифов, о гибели маленького селения, в котором прожила восемнадцать лет, о несостоявшейся свадьбе, о том, как она блуждала по степи в полном одиночестве пока не выбралась на дорогу, ведущую в Ольвию. Когда Майя умолкла, Тихон, проявляя чуткость не стал настаивать на продолжении рассказа. После некоторого молчания Майя сказала ему:
– Этой зимой я могла умереть и мне до сих пор страшно…
– Теперь тебе нечего бояться, – воскликнул Тихон, беря Майю за руку, – теперь я рядом и позабочусь о тебе, – затем, смутившись, тихо добавил, – если ты позволишь, конечно.
Потрясённая его словами Майя расплакалась, Тихон долго утешал её. Осторожно приобняв девушку, он гладил её по волосам, а потом осмелев, склонился к лицу Майи и поцеловал в губы. Что она почувствовала после этого поцелуя? Майя попыталась вспомнить свои ощущения. Она была благодарна Тихону за заботу, но поразмыслив поняла, что, увы, ничего кроме сестринских или дружеских чувств к молодому человеку не испытывает.
Прорицательница сказала этой ночью, что счастье достижимо только в равных отношениях. Имела ли она ввиду, что Майе стоит ответить на любовный призыв Тихона? Возможно он будет этому рад, а как быть ей? Можно ли назвать счастливыми отношения, в которых одному из двоих нужно делать усилие? Разве она не знает, что бывает совсем по-другому? Ведь стоит ей закрыть глаза…
– Приехал!
Эгла одетая в бледно-жёлтый, невесомый, как паутина хитон из косского* полотна, со всех ног кинулась к Идоменею и повисла у него на шее. Идоменей одной рукой крепко обхватил девушку за талию, а другую запустил в чащу её волос перевитых голубой лентой. Приблизив её лицо своему поцеловал в лоб, губы, потом опустился ниже, к шее и плечам.
Зел вошедший в дом вслед за хозяином, быстро опустил глаза и покраснел. Негоже так беззастенчиво разглядывать наложницу господина. А поглядеть было на что! Прозрачная косская ткань, так любимая гетерами, совсем не скрывала прелестей этой красавицы. От стены отделилась чья-то тень и Зел вздрогнул от неожиданности увидев ещё одну девушку – рабыню или служанку, во внешности которой не было ничего примечательного. «Оказывается, ольвийский дом господина полон сюрпризов», – подумал Зел. Он был польщён тем, что господин взял его в поездку вместо захворавшего Гектора и тем приблизил к своей особе. Зел давно мечтал стать доверенным лицом Идоменея, хранителем его тайн.
– Этот ларь нужно отнести наверх, в покои господина.
Голос, прозвучавший почти у самого уха, вывел Зела из задумчивости. Он с неудовольствием посмотрел на ту, что отдала этот приказ. «Что позволяет себе это девка, с бледным, бесцветным лицом и мышиного цвета волосами? Он обязан следовать только приказам, своего господина». Словно услышав его мысли, Идоменей сказал:
– Отнеси мои вещи в спальню, Зел. Впрочем, погоди!
Идоменей остановил раба взявшегося за ручки ларя.
– Открой крышку и подай шкатулку, что лежит сверху.
Получив из рук Зела небольшую коробочку Идоменей протянул её Эгле со словами:
– Тебе, за то ждала.
– Что там?
– Открой, посмотри.
Крупные, оправленные в серебро гелиодоры* солнечно сверкнули из глубины шкатулки.
– Идоменей…, – ахнула Эгла.
– Угадал, – мужчина коснулся её хитона, – эти серьги подходят к цвету твоего сегодняшнего наряда.
– Хочу примерить прямо сейчас! Майя, принеси зеркало!
Эгла не могла налюбоваться собой, она, то отводила от себя руку с зеркалом, то приближала. Вертела головой, чтобы рассмотреть серьги со всех сторон, насладиться блеском ярко-жёлтых камней. Девушка принимала соблазнительные позы, которым научилась в храме Афродиты и бросала из-под ресниц, на сидящего в кресле Идоменея, красноречивые взгляды.
Зел наблюдавший за происходящим внизу через приоткрытую дверь спальни заметил, как у его господина напряглись и затрепетали ноздри. Идоменей что-то тихо сказал девушке. Она, подобрав подол подбежала к Идоменею и усевшись к нему на колени принялась целовать и ласкать своего любовника. Зел покачал головой и отвернулся. Красива, но не Елена! Таких девчонок, обменивающих своё тело на разные дары полно в каждом эллинском городе. Елена сейчас далеко, в Тритейлионе, ей не ведома продажная алчность, равнодушна она и к злату, и к серебру. У прекрасных Елен иные расценки – жизнью платят осмелившиеся любить их.
