Уходя, факир остановился на пороге двери, и, скрестив на груди руки, ни на что не опираясь, стал медленно подниматься вверх и повис в воздухе в 25-30 сантиметрах от земли. Дверь была завешана шёлковой портьерой, затканной красными, белыми и золотыми полосами, и я ясно видел, что ноги факира пришлись на уровне шестой полосы от пола.
Как только факир начал подниматься на воздух, я схватил свой хронометр и стал следить за стрелкой. От начала поднятия и до момента, когда ноги очарователя вновь коснулись земли, прошло около десяти минут, причём около пяти минут он держался неподвижно в воздухе.
Теперь, когда я думаю об этом явлении, я допускаю мысль, что видел его в магнетическом сне, т.е., что очарователь заставил меня увидеть то, чего на самом деле не было.
Это единственное допустимое объяснение, так как вряд ли можно было сомневаться в том, что Кавиндасами — магнетизёр, обладающий большой силою.
Прощаясь с факиром, я спросил, сможет ли он во всякое время повторить этот опыт.
— Факир мог бы подняться даже до облаков, — бесстрашно ответил мне очарователь.
— Откуда у него такая сила?
Вопрос этот вырвался у меня невольно, т.к. он уже двадцать раз говорил мне, что он лишь орудие в руках Питри.
Вместо ответа факир торжественно произнёс две строки из Вед:
Миссионер Гук в своих очерках путешествия по Тибету описывает подобное же явление, и я думаю, что это не что иное, как очень искусно выполненный фокус.
Одним из самых обыкновенных фокусов факиров считается их умение влиять на рост растений, т.е., что последние в несколько часов достигают такого развития, на которое в своей естественной жизни они должны потребовать месяцы и даже годы.
Я уже не раз видел это явление у других факиров, но считал его довольно искусной проделкой и, главное, забыл записать, при какой именно обстановке они происходили.
Хотя я видел на деле чудную силу или ловкость факира, но всё же мне захотелось заставить его воспроизвести многие явления, которые я уже знал, именно с целью проследить всё и не дать ускользнуть ни малейшей подробности.
Мне просто хотелось по возможности затруднить работу факира и постараться изловить его на чём-нибудь.
Он должен был дать мне сегодня ещё два сеанса: один днём, от трёх до пяти [пополудни], а другой ночью.
Когда вернувшийся факир узнал о моём желании, он нисколько не удивился, но ответил с обычной простотой:
— Факир к твоим услугам.
— А ты позволишь мне самому выбрать землю, вазу и семя, которое ты заставишь здесь вырасти?
— Вазу и семя, да! Но земля должна быть взята из гнезда кариа.
Кариа — маленькие белые муравьи, которые строят себе громадные муравейники, достигающие иногда восьмидесяти метров в вышину. Их очень много в Индии, и достать земли из их муравейника сущий пустяк.
Я приказал Амуду принести этой земли, обыкновенный горшок из-под цветов и несколько различных семян.
Факир предупредил нубийца, что землю надо хорошенько растереть между двумя камнями, так как муравейники эти складываются очень плотно, и комья этой земли очень крепки.
Хорошо, что он сказал об этом заранее, т.к. в пышных апартаментах раджи неудобно было бы разбивать земляные комья.
Через четверть часа Амуду принёс всё требуемое, и я велел ему оставить нас вдвоём.
Хотя я и не боялся, что факир соблазнит моего слугу на какую-нибудь проделку, но мне хотелось быть уверенным, что я не пропустил ни одной предосторожности.
Я передал факиру горшок, наполненный беловатой землёй. Белые муравьи выпускают из себя на каждую крупинку земли жидкость и склеивают крупинки между собою так крепко, что жилища их делаются совершенно непроницаемыми.
Тихо бормоча ментрамы, слов которых я не мог разобрать, Кавиндасами полил обильно землю водою и начал её перемешивать. Когда он нашёл, что земля достаточно подготовлена, то обратился ко мне с просьбою дать ему какое-нибудь семечко и кусок белой материи.
Наугад взяв семечко папайи из тех, что принёс мне Амуду, я спросил, могу ли я сделать на нём отметку, и на его молчаливый кивок сделал царапину на кожуре зерна и передал его факиру вместе с несколькими метрами кисеи от москитов.
— Скоро я засну сном духов, — сказал мне Кавиндасами. — Обещай мне, что ты не дотронешься ни до меня, ни до этого горшка.
Это звучало очень торжественно, но пришлось пообещать.
Сильно смоченная водою земля превратилась в довольно жидкую грязь, куда очарователь и посадил семечко, затем воткнул в горшок свой посох и всё это прикрыл куском кисеи, так что концы материи совершенно закрыли горшок. Затем он сел на пол возле [него] в своей обычной позе, простёр над импровизированным сооружением руки и впал мало-помалу в полное состояние каталепсии.