Первые, кого он встретил, были именно вчерашние осуждённые. Они были верхом и в форме. Товарищи не только освободили их, но привели им коней и привезли их одежду и оружие, теперь они направлялись в Дели. Их было около тридцати человек, а мой муж был один. Когда они встретили Генри, они остановились отдать ему честь и послать ему свои благословения. Один из них приблизился к мужу и голосом, дрожавшим от волнения, проговорил: "Сэр, я свободен. Добрый капитан, позвольте мне перед разлукой прижать вас к сердцу". Действительно, он так и сделал, и после этого объятия вся группа ускакала галопом с криком: "Бог да благословит вас!" И на самом деле муж был их другом, и если бы его захотели тогда выслушать, то всех этих ужасов никогда бы и не было.
Прошло много часов, пока Генри вернулся, а тем временем мы слышали страшную перестрелку, вокруг нас начали гореть дома. Мы дрожали. Элиза и я, мы не смели выйти без моего мужа. Наконец, я увидела несколько туземных кавалеристов, входивших в наш сад. «Сюда, сюда, спасите нас, спасите меня!» — крикнула я им, узнав форму нашего полка. <И бедная Элиза присоединилась к моим воплям.>
"Не бойтесь ничего, — отвечал мне тот, который шёл впереди, — никто не нанесёт вам ни малейшего вреда!" — О! Как я их благодарила. И минуту спустя они уже были в доме, в гостиной нижнего этажа. Я хотела пожать им руки, но они опустились передо мной на колена и коснулись лбом моей руки. Имя одного из них Мадбо, и этого имени я никогда не забуду.
Они умоляли меня не выходить из дома. Но возможно ли это было, раз мой муж был на улице? Сначала вернулся Альфред, который сказал, что Генри жив и здоров. А наши четыре защитника выбегали каждую минуту в сад, чтобы прогнать поджигателей, которые собирались зажечь и наш дом. Потом выстрелы стали слышаться уже совсем близко, и вдруг вернулся муж в страшном испуге за нас. Он заставил нас покинуть дом из боязни, что он будет окружён.
Закутанные в чёрные покрывала, чтобы скрыть нашу светлую женскую одежду, которая была бы хорошо видна при свете пожаров, мы пробирались [следом] за мужем и сначала спрятались в тёмной чаще деревьев, а потом в одной из отдалённейших беседок нашего сада. Стены этого маленького здания были очень толсты, и так как вход был только один, то
Здесь мы пробыли очень долго, говоря между собою шепотом и прислушиваясь к каждому шороху. По шуму было слышно, что толпа то приближалась, то удалялась. Но никто на нас не нападал, и ещё многие из наших кавалеристов пришли присоединиться к нам и дали клятву отдать жизнь за нас. Банда вооружённых разбойников бросилась было в наш дом, но двое из них были тотчас же убиты, а остальные разбежались. В эту минуту Ромон-Синг, туземный капитан, принёс нам четвёртое знамя полка. Наш бедный старый друг, одна из жертв полковника! Он не покидал нас ни на минуту.
Генри дождался рассвета, чтобы отправить нас в европейские казармы. Но кавалеристы дрожали при мысли проводить нас туда. Все наши конюхи разбежались и потому Генри сам должен был запрячь лошадей. Мы с Элизой сели в коляску, а на козлы сел один из кавалеристов. Генри и Альфред собрали вокруг нас девятнадцать солдат 3-го полка, а во главе отряда стал Ромон-Синг. Пришёл один из бывших осуждённых, и стал проситься к нам в провожатые. Но муж отказался взять его, говоря, что по долгу [чести] он должен был бы препроводить его обратно в тюрьму. Бедняга ушёл очень огорчённый.
По дороге нам встретился стрелок из 6-го гвардейского драгунского полка. Его преследовало несколько сипаев, он был без оружия и весь в крови, раненый в голову и руки; мой муж убил из пистолета одного из нападавших и посадил стрелка к нам в коляску. А тем временем наши провожатые держали других сипаев на почтительном расстоянии, но не стреляли. Очевидно, они разделяли [с ними] свою неприязнь к европейскому солдату.
Доставив нас к европейским казармам и убедившись в нашей безопасности, дюжина наших провожатых осталась с нами, а остальные вернулись к восставшим».