Немедленно приказываю погонщику приготовить быков и слушаться распоряжений Амуду и Тчи-Нага, как моих собственных.
В пышных фразах, присущих сынам востока, он ответил мне, что я его господин, что я для него являюсь на земле глазом самого Брамы и что он понял мои приказания.
Но завтра утром — повторение вчерашнего, мой нубиец пришёл в отчаяние от нежелания погонщика приняться за свои обязанности.
Тогда я решил принять более крутые меры.
— Слушай, Пал, — сказал я ему, — если завтра утром быки не будут во время запряжены, то глаз Брамы велит отсчитать тебе десять палочных ударов, чтобы показать, что смеяться над собой я не позволю.
Телесные наказания внушают мне отвращение, но я должен сказать тем, кто вздумает меня осудить, что на крайнем востоке от слуг ничего не добьёшься, если время от времени не прибегать к строгим мерам наказания.
Я помню, в Пондишери у меня долго жил повар, по имени Мутузами, который был самым лучшим и самым преданным слугою, но это не мешало ему получать свою порцию наказания приблизительно раз в месяц; это случалось с ним каждый раз, как им овладевало желание выкинуть какую-нибудь штуку или растратить на свои удовольствия ту сумму, которая отпускалась ему на провизию. Обыкновенно он сам являлся ко мне и говорил:
— Господин, — мне кажется, что злые духи хотят опять овладеть мною!
Я приказывал легонько наказать его, и он успокаивался месяца на полтора.
Детски наивный, хитрый и ленивый народ, который нельзя выпускать из рук, иначе он сядет вам на шею.
Я знал одного <военно->морского
Угроза моя произвела очень небольшой эффект; виндикара хотел, очевидно, испытать меня и решил каждое утро оттягивать два-три часа, что, конечно, должно было повлечь за собою продление моего путешествия. Утром я приказал Амуду отсчитать хитрецу десять ударов. Амуду торжествовал и лепетал на своём живописном диалекте: «Твоя не верила, твоя бита, твоя почёсывается, <твоя ёжится,> твоя укушен!»
Мне кажется, что нубиец действительно твёрдою рукою отсчитал ему эти десять ударов, так как погонщику пришлось прибегнуть к листьям остролистника, чтобы утишить боль… Но зато с этой минуты я не мог пожаловаться на небрежность «маленького пажа, танцующего перед господином»…
После двенадцати дней пути, мы без всяких особенных приключений прибыли в Канпур, город знаменитый по осаде, которую он выдержал при восстании сипаев.
<Канпур простирается на правом берегу Ганга, в провинции Аллахабад, примерно в двухстах пятидесяти лигах от Калькутты. Есть желание видеть в руинах около этого города остатки [легендарной} Палиброты, старого и древнего города браминов, но ничего серьёзного, что придавало бы веса этому мнению, и никаких подлинных следов этого знаменитого города обнаружено не было.>
Канпур, несмотря на красивый вид свой с другого берега реки, внутри, как и все азиатские города, построен довольно скверно, и в нём нет, как в Бенаресе, ни великолепных памятников, ни замечательных зданий, <которые усиливали бы его монументальность>.
Однако, как пейзаж, он красив, и в особенности хороши его окрестности, где много <уединённых> мечетей и пагод, окружённых деревьями, <которые придают достаточную живописность осматриваемой местности>, и куда стекается много паломников.
С другой стороны реки, откуда мы в первый раз увидели город, мы заметили купола в виде митры, являющие собою чисто индусский стиль. Купола принадлежали двум пагодам, против них стоял дворец богатого туземца, а вдали виднелись бунгало английского квартала. Панорама эта мне так понравилась, что я перенёс её карандашом в свой альбом, который с каждым днём пополнялся новыми и новыми эскизами.
<Вид на город со стороны сельской местности в значительной степени скрыт холмом, который возвышается, как естественный форт, посреди бесплодной равнины и отделяет его от мест расквартирования англо-индийского гарнизона.>
Канпур — довольно важная