Факиры-очарователи полностью

Больше офицер ничего не узнал.

Два года спустя он скончался — от болезни печени, как говорили доктора, от любви и горя, как утверждали его близкие друзья.

Как его ни уговаривали взять отпуск и уехать лечиться во Францию, он отказывался, желая умереть в Индии, где родились и умерли его любовь и надежды; до самой смерти он всё ждал невозможного чуда. «Знать, что где-то есть собственное дитя, обожать его мать и не иметь возможности прижать их к своей груди, вот что меня убивает» — говорил он за несколько дней до своей кончины.

Утром, в день погребения, когда мы собрались, чтобы проводить его до последнего жилища, гроб его был выставлен, по обычаю, перед домом, где он жил. Вдруг появился какой-то индус и возложил на гроб громадный венок из жасмина, голубых лотосов и лилий, и сейчас же смешался с толпой.

На это не обратили внимания, потому что катафалк и без того утопал в цветах, но я понял, что это был последний отзвук любви, начавшейся два года тому назад в тёмную, благоуханную ночь на берегу священного Ганга.

<На следующий день [после посещения гарема Пейхвы], к великой радости Амуду, который нашёл пребывание в Бенаресе несколько однообразным, так как не мог позволить себе обычных чудачеств, имея соглядатаем английскую полицию, я покинул Бенарес и отправился в Канпур, Агру, Дели и Лахор, а оттуда, через горы Виндхья, Бонделькунд и Кандейч. аж до Аурангабада [с пещерными храмами Карли] и Эллоры, знаменитые раскопки которых я предполагал посетить. Мне хотелось попытаться разгадать таинственные и безмолвные надписи, которые последователи Брамы выгравировали на стенах этих храмов, устроенных в гранитных горах за столетия до того, как пастухи Верхнего Египта создали нечто подобное в Фивах и Мемфисе.

Должен признаться, я был очень доволен тем, что оставляю своё пребывание в городе, чтобы снова начать, по своей старой привычке, краткие дни путешествия с винтовкой в руке по неизвестным странам, пересекая, в зависимости от местности, иногда обширные джунгли — неприступные убежища диких зверей, иногда бескрайние леса, где одни только следы караванов оставляли какую-то одинокую тропу, ведшую нас.

Перед тем, как покинуть Бенарес, я отправил обратно в Чандернагор свою лодку и гребцов, которых держал до последнего дня, так как часто случалось мне по вечерам, когда Ганг при свете луны окружал Бенарес серебряным поясом, садиться в лодку и, отдыхая, покачиваться в течение долгих часов на волнах под ритмичный шум вёсел и монотонное пение бенгальских моряков. Щедро вознаградив их, я вручил каждому небольшой памятный подарок в виде полного одеяния из шёлка и золотой бенаресской ткани, и все они пообещали надеть его на следующую пуджу (пир) в мою честь. Эти добрые люди ушли от меня со слезами на глазах, с множеством салямов ([приветствий]) и пожеланий счастливого пути, и ни одна песня не возвестила их отплытия, когда лодка, покинув гаты Бенареса, начала спускаться по священной реке.>

Покинув Бенарес, мы поехали до Аллахабада берегом реки, а потом на пароме переехали на правый берег Ганга.

Я взял с собою экипаж, в котором путешествовал и раньше: это была очень длинная фура с покрышкой из циновок. В ней помещался мой матрац и вся наша провизия.

Фуру тащили два чёрных быка, два красавца, сильных и выносливых, но кротких, как овечки.

Со мною было трое слуг: мой нубиец, Амуду, слуга-метор Тчи-Нага, прибывший со мною из Пондишери, и виндикара или погонщик быков по имени Чокра-Дази-Пал, которого я нанял в Бенаресе.

Я звал его лишь последним именем, к тому же оно звучало гордо — Пал, т.е. господин, повелитель. А всё его имя означало: маленький паж, танцующий перед господином.

Надо прогуляться на Дальний Восток, чтобы услышать такие цветистые имена. Но так как я находил мало удовольствия в прибавлении к своим приказаниям фразы «маленький паж, танцующий перед господином», то я просто говорил: «Пал, запряги быков!» и т.п.

В первые три дня пути мне было трудновато примирять моих слуг.

«Маленький паж» не хотел слушаться ни Амуду — из-за того, что тот был негр и что на голове у него вместо волос была курчавая шерсть, ни Тчи-Нагу, под предлогом того, что каста погонщиков быков была, по его мнению, выше касты бохи, т.е. скороходов, из которой был мой слуга-метор.

Я привык пускаться в путь с восходом солнца; в день, назначенный для отъезда, я встаю и вижу, что ничего не готово. Амуду заявляет, что Пал не желает исполнять его приказания.