Я подумал: «Немножко испуга ты на меня тоже нагнал. Да ладно. Белая ночь — кто в нее спит? Пойдем».
Осмотревшись в моей квартире, он взял в руки машинопись, нашедшую приют на стуле, и прочел заглавие: «Я — жрец Эллады».
Он так и замер, как будто я подверг его гипнозу, и спросил меня: «Откуда ты знал?»
Я спросил: «Ты про что?»
Он перевел взгляд с рукописи на меня: «Про Элладу».
Я: «Что именно?»
Он: «Я тоже имею отношение к Элладе. Видишь ли, она и меня терзает по ночам».
Я: «Почему?»
Он: «Ты не представляешь, что они там творят, на своем Олимпе. Они перепутали нити судьбы, вот что».
Я: «Чьи?»
Он: «Одна была моя, уж это точно».
Я: «Откуда ты знаешь?»
Он: «Я их проделки во сне вижу. Фортуна и Рок сейчас в паре. Между собой не ладят и играют судьбами, как в кости. Об одном только и стараются — как бы насолить друг другу. А насолить они могут, если помешают один другому выполнять свое предназначение. Забавы богов. Все, что Фортуна приносит человеку как небесные дары, злобный Рок оборачивает в проклятие. Понял?»
Я спросил его: «Значит, ты пишешь?»
Он: «Также как и ты». И добавил почему-то шепотом, как страшную тайну: «Только я — графоман».
Я спросил ошеломленно: «Как это?»
Он: «Ни шагу без строчки, если перефразировать Олешу».
Я: «Много ты написал?»
Он: «Много, сколько и ты. Только это все без смысла».
Я: «Что это значит — без смысла?»
Он: «Нагромождение слов и все тут. В нем нет четкости мысли, если она вообще присутствует. Лишь эмоции. Нет даже четкой идеи, она размыта, как лужа под метлой дворника. Первоначальная потребность вместо идеи, потребность писать. И вроде бы голова занята, и жизнь не пуста, на самом деле подчиненная мучительной тяге чернить бумагу предложениями».
Ему было больно. И кадык ходил вниз-вверх, потому что он часто дышал и при этом делал глотательные движения, схватывая воздух. Но он продолжал: «Это я был жрецом Эллады, а ты подхватил мою идею сделать об этом рассказ. Потому что ты чувствуешь мое присутствие в твоей жизни как двойника. Мы поменялись ролями. Я должен был стать писателем, а превратился в графомана. А ты, как я догадываюсь и вижу по этим гранкам, публикуешь себя в журналах».
Я сказал, чтобы его уязвить еще больше: «И книги делаю».
Он: «И книги делаешь. Но делаешь плохо. Ах, мне бы делать эти сюжеты на твоем месте».
Я спросил: «Почему ты думаешь, что это плохо?»
Он: «Потому что мы оба — ошибки судьбы. Как выражаются, «капризы Фортуны». Ты должен был быть графоманом, но получил судьбу писателя. А вообще-то ты прирожденный кочегар».
Я чувствовал себя уязвленно. Пришел тут с критикой незнакомец, а говорит — как будто знает меня сто лет. Я спросил его: «Когда ты родился?» И выяснилось, что мы родились в один день, и он работает посменно в котельной.
Мы на секунду замерли. Неужели непогрешимые боги дали свершиться такой несправедлиости. А кто над богами? Кому жаловаться?
Шли дни. Он не появлялся в моей квартире, хотя мы договорились, что бедняга будет навещать меня в любое время. По привычке я расхаживал белыми ночами по городу.
Я шел по улице, приложив руку ко лбу так, что пальцы прикрывали глаза, но я мог смотреть вниз на свои ноги, движущиеся по убегающему назад асфальту. Я подумал: «Вот так ты и живешь, старина, глаза долу, и видя только дорогу, завороженный вынужденным по ней движением».
Наконец он явился в одну из белых ночей, через балкон легкого для подъема по углу кирпичной кладки третьего этажа.
И мы решили написать письмо самому Року.
Неумолимость твоя и кровавость твоя — такова твоя репутация. Однако же преклоняем колени перед троном твоим, всемогущий Рок, и всё ж таки умоляем тебя, твердокаменного, сжалиться и пересмотреть судьбы наши, нас двоих, бедолаг от пера. Двух ошибок судьбы, ибо идем мы вопреки высшему предназначению, каждый не своей жизнью как опечатка где-то в инстанциях на небесах, или каприз чей-то, кто обладает властью вершить судьбы людские.
Отдай талант тому, кому он был предназначен. Разъедини нас, живущих чужой судьбой, и пусть мы будем каждый на своем месте.
Я добавил от себя: «Я не писатель, дай мне быть собой, кочегаром и то лучше. Отдай ему мое место. Может, ты получишь гения».
Смилуйся, великий Рок, и дай знать нам о воле твоей.
Мы сожгли письмо на ароматизированной свече, чувствуя себя обнадеженно.
Рок бушевал в своем маленьком дворце, где хозяйничала сейчас Фортуна и потому не было никакого порядка. Разбросанная одежда на креслах, свитки деловой корреспонденции на полу. Пепел от сжигаемых на алтаре благовоний разнес ветер по мраморному полу с мозаиками из жизни богов. Все говорило о характере хозяев капризном и непредсказуемом.
Рок, уловив послание с земли, был рассержен:
