— Кто посмел уличать меня, бога, в халатности? Они что думают — я могу предвидеть все безумства Фортуны? Еще одна ночь как сегодня, и весь мой офис станет похож на игральный карточный дом. Кто может предположить как ляжет следующая карта? Богиня удачи Фортуна? Она умеет только капризничать. Надует губки, и вы пропали. Улыбнется — и вас вознесет. Только она сама не знает, когда и какое у нее будет настроение.
Фортуна, с налета обнимая его за плечи:
— Но дорогой, не все так плохо и мрачно. Недаром считают тебя злыднем. Что за бедолага прислал тебе жалобу? Ах, эти двое. Помню. Ну не забавно ли? Они встретились. Кто бы мог подумать. Чем можно им помочь? И надо ли? Всему есть место в этом мире, и ошибкам тоже.
Вперед, мой обожаемый злюка. Сделай их жизнь еще несчастнее. Они заслужили своим недоверием к высшему порядку.
Мой двойник повадился навещать меня все чаще, используя балкон и удобные выступы на ребре дома. Он жадно разглядывал мои рукописи, вздыхая по временам. Похоже, он вознамерился прочесть все, что было в доме. Как-то я проснулся из-за его возни и сказал: «А, это ты, графоман». Он обиделся: «Я не графоман. Я — человек, у которого отобрали судьбу». И ушел, хлопнув дерью, не попрощавшись.
Во мне созревал рассказ, так и названный мной: «Ошибка». Я использовал ту первую встречу в белой питерской ночи как сюжет.
Впервые в жизни меня посетило наитие. Я писал о том, чего не знал, но чувствовал, что это было именно так. Меня посещали сны, странные озарения настигали меня в моих бродяжничествах по городу, и я записывал их обрывками, кусочками того, что потом где-то должно было стать целым.
Боги и бродяжки фигурировали в этих видениях одновременно. Одни вопили о несправедливости, другие гневались на нетерпеж и непослушание.
Дверь квартиры я больше не запирал, зная, что двойник придет сюда, притянутый неведомым магнитом ощущения судьбы, и решил ему не мешать копаться в моих рукописях и изданном, ибо ему это было нужно как лекарство, без которого его жизнь зашла бы в тупик.
Он сказал, что больше не может писать, и вся надежда только на меня. Я должен был сказать что-то, что спасло бы его и меня, и он искал это в моих бумагах. Похоже, его заинтересовала моя последняя рукопись об ошибке на небесах. Он перелистывал ее, кряхтел, вздыхал, сопереживал.
Я не воспринимал свою жизнь так трагически. Мне было легче — из нас двоих я принял судьбу как она есть. К тому же меня питали признанием такие же конформисты как я.
Я, не в пример ему, аутсайдеру, имел чувство принадлежности к ним, к признанному большинству. Он был один. Он рвался в стан себе подобных и уходил оттуда очень и очень быстро, не будучи никогда им подобным.
Я думал: что же ты ищешь, друг мой? Чем я тебе не угодил? Что я — не гений? Я забрал твое место, но чисто формально, не справившись с предназначением? Мои фразы убивают тебя банальностью, мои идеи избиты, слова затерлись от употребеления. Я — не индивидуальность. Я подвел тебя. Кем я должен был быть? Где искать на хлеб насущный? — Пекарем, продавцом залежалых продуктов, извозчиком. А занял место литератора. Однако меня печатают. Отчего же не продолжать? Чего ты хочешь от меня? Прости, я сделал что мог.
Он продолжал приходить и вести свой упорный поиск в моих рукописях. Он, видимо, вознамерился прочитать все. Ну и что потом? Его тяжелые вздохи меня раздражали. Как-то он с ужасом прошептал: «Ни единой стoящей метафоры! Фальшивка, все фальшивка».
Я все больше созревал в решении бросить писать. На первый случай я выдержал неделю. Сначала я почувствовал облегчение, потом счастье — я сбросил с себя ярмо. Пришло чувство свободы раба, могущего об этом только мечтать. Но чем дальше тем больше я ощущал создавшуюся пустоту жизни. Незанятость. Мне предстояло найти себе другое применение. Я всерьез подумывал о том, чтобы стать булочником, или кочегаром.
Занятость, нагрузка для рук и тела при полном отсутствии нагрузки мыслью — вот что мне сейчас было нужно. Я стал ходить по домоуправлениям, меня не хотели брать без опыта. Наконец, согласились в дальних новостройках взять поначалу в ученики. На следующую ночь я должен был выйти на работу в кочегарку. Я чувствовал легкую грусть и одновременно радость свободного человека.
Но вот что делать с двойником? Мы давно не беседовали. Он приходил как всегда ночью и уходил так, что я, заснув, не слышал.
Белые ночи кончились, и он, не спросясь, зажигал маленькую настольную лампочку в углу комнаты. Правда вешал на нее свой шарф, чтобы на меня свет не падал.
В ночь накануне моего выхода на работу все шло как обычно. Но через мое сердце проскочила маленькая иголка тревоги. Законченный рассказ «Ошибка» лежал на моем письменном столе. Пожалуй, это была последняя рукопись, которую он еще не исследовал до конца. И я подумал: «Что ты теперь будешь делать, несчастный?»
Я закрыл глаза, отвернулся к стене и вознамерился уснуть. Шорох страниц и его вздохи меня не беспокоили. Я уснул.
Я проснулся оттого, что ужас охватил меня. И тут же услышал крик с улицы: «Убился! Убился же!»
