Семь лет подряд нянчил Старик барк. Латал его раны, кроил ему заплаты, сверял, что узнавал, почти наощупь только, с утренним образом, слепяще белым, который жил внутри его видением или эскизом, по которому творил Старик свой барк, как создают по эскизу предмет искусства. Сравнивал, переделывал. Потихоньку возвращался к жизни барк, вздыхая и покачиваясь на ветрах с океана. В исцеляющих лучах восходного солнца, как дар целителю, забывшему о себе в заботе о пациенте, возвращалось зрение Старика.
Мир вернулся из ритма безумия к рутине восстановления долго уничтожаемого своего здоровья и плодородия. Страны вели переговоры о компенсациях друг другу разрушенного и украденного.
Так восстановленный и возвращенный к жизни барк забрали у бывших его европейских хозяев и отдали предметом компенсации другой европейской стране. Снаряженный как попало, с наспех набранной временной командой, барк снялся с якоря и вышел в океан, разминая костяк остова после долгого простоя и болезни.
Старик торчал у руля прямой как мачта, живой, зрячий и счастливый, адмиралом красоты, отобранной у стихии разрушения.
И снова барк вышел работать на океанскую линию, и не было Старику дороже дней. Теперь служил барк другой стране, другой компании, другим грузам, пока прежний его хозяин не ухитрился выкупить барк и вернуть на линию «летящих Пи», как не забытую, а теперь уже с легендарной биографией, звезду номер один.
«Из пены вновь рожденное чудо», — встретил хозяин компании барк, пришедший в родной порт.
Компания приветливо встретила Старика и с удовольствием рекламировала верного телохранителя барка, как еще одну реликвию на снова оживленной торговой линии. За верность кораблю Старику выдали пенсию. Старик же ворчал, что красоте все равно, кто ее гоняет по волнам и зачем.
Но барк в конце концов состарился. Время лишило барк применения. Не нужны стали полям нитраты, химические удобрения вытеснили их с рынка. Барку поставили экономический диагноз угрозой жизни его и свободе жить океанской вольницей — «не рентабелен».
Барк продали морской школе в Англии, где изучение парусных кораблей значилось в программе морской истории. Старика отрекомендовала фирма как незаменимого инструктора, знающего все секреты оснастки. Почетным капитаном повел Старик барк в другую страну, учить другое морское поколение, как обращаться с его парусами и с его красотой.
Ученики ползали по барку как клопы, и были шумливы и к барку невежливы. Барк терял оперение. Ненужным стало такое количество парусов барку, почти круглый год стоявшему на причале в качестве предмета изучаемой истории. Паруса приходили в негодность, и их выбрасывали. Барк общипывали, как дети и неразумные взрослые щиплют красавца и гордеца гуся.
Сорок лет отслужил барк жертвой замедленно развивающемуся чувству красоты в подрастающих морских поколениях, выйдя из испытаний ощипанной птицей, потерявшей свое великолепие. Ученики так разломали барк, что школа решила от него избавиться.
Теперь барк продали далекому, снова через океан, музею, которому нужен был живописный парусник и который решил: почему бы не приобрести совместно с одной реликвией, барком, вторую реликвию — неизменного при нем живописного Старика.
Старик, все такой же худой и костистый, не без труда, но все еще с осанкой мачты, суровый и настороженный, так впечатлил деловой Уолл Стрит, финансирующий заповедник красоты, сходством с тонущим во времени видом классического морского волка, что, как и барк, приобрел популярность звезды музея и хроники.
Снимающие кадры о парусниках в порту репортеры восхищались внешностью сурового стража, спасшего и восстановившего барк таким необычайным образом. Портовый театр проекций, всегда крутивший одну и ту же программу об истории порта, поставил в лобби восковую фигуру Старика, воспроизведя его обгорелое лицо, короткую жесткую бороду, прилепленную вдоль сильных челюстей, всегдашнюю темно-синюю куртку прямого классического покроя, как плотное полупальто, всегдашнее синее кепи, коричневый свитер итальянской шерсти и плотно облегающие полусапожки с загибами.
Он небрежно сидел на тумбе, спиной к старинной каменной мостовой, как символ выживших в башнях Нижнего Манхеттена низеньких семи блоков нью-йоркского коммерческого зародыша у причалов заброшенного старого порта. Напоминанием о тех временах, когда не родился еще на водном фасаде стеклянный небоскреб компании Континенталь, а вырастали вдоль беспокойной Уотер Стрит грибами после дождя низенькие викторианские домики новорожденных торговых и транспортных контор.
С просьбой послали к Старику гонцов финансовые покровители барка. И снова принялся Старик восстанавливать оснастку барка, его ощипанное оперение, как будто готовил барк завтра красоваться в солнце и в воздухе, и в сиянии океана воды и океана неба.
Как когда-то, когда выхаживал он барк в южноамериканском порту, сидел теперь Старик на соседнем к семнадцатому пирсе на восходе солнца и снова лепил барк из памяти.
