Так зародилось у Марьи Павловны хроническое недоверие к искренности забот о ней и любви к ней, закрепленное опытом ее прибывания в больницах, детских приемниках и детских домах. К моменту усыновления Марьи Павловны ее новой семьей это уже сильно развилось в Марье Павловне вместе с робкой мечтой о спасении и избавлении.
Впоследствии, уже в эмиграции, пастор сказал Марье Павловне с укором: «Надо верить, Марья». И у Марьи Павловны возникла надежда. В стране неверующих никто не учил Марью Павловну верить в Бога. Марья Павловна поверила в пастора.
Так Марья Павловна познакомилась со смертью с первых дней жизни.
Никогда Марья Павловна не могла вспомнить ни одного лица с родственными чертами, опускавшегося над ней, или улыбающегося ей, или просто глядящего на нее.
Но помнила свой крик в пустоту и голодное изнеможение от этой работы крика и испарину мокрых тряпок и беленый стенами холод воздуха в комнате.
Дальше — провал и факты, почерпнутые из рассказов ее вторых родителей. Рассказы, в основном, сводились к одному, зазубренному Марьей Павловной до ненависти, утверждению: «Мы тебе жизнь спасли».
Марья Павловна безуспешно пыталась из семян этих, укором направленных в нее слов, вырастить в себе ростки благодарности, но не добилась успеха, махнув на себя рукой, и вновь ощутив себя в чем-то виновной.
Марья Павловна сохранила с той несознательной поры страх одиночества и привязанность к смерти, два дня и две ночи единственно верно продежурившей у ее осипшего крика и вонючих распашонок.
Марья Павловна уверовала в смерть, как в могучего освободителя, уверовала в ее дружественность и возвращалась к мыслям о ней как должник, получивший отсрочку. Марья Павловна ощущала голод к оставшейся ей жизни, сколько бы ее не оставалось, пыталась заглатывать ее, торопясь и не пережевывая, часто без работы инстинкта самосохранения.
С тех самых времен, как Марья Павловна приняла на веру сюжет первой прочитанной ей сказки, сны и дневные видения подчинили себе ее воображение, настигали везде, где удавалось Марье Павловне незаметно для взрослых выключить себя из окружения, затягивали ее топкой обволакивающей тиной миражей.
К ней являлись боги и принцы, рыцари и волшебники, отшельники и пираты. Марье Павловне не было важно добрые они или злые. Важно было чтобы они ее любили. Важной была их красота, их сила и сверхсила, которую они готовы были положить к ногам Марьи Павловны, ибо Марья Павловна, еще не способная читать, именно так воспринимала читаемое ей другими; в расцветавшем с ростом воображении Марьи Павловны герои прикасались к ней точеными и могучими руками, ласкали голову Марьи Павловны, целовали ее в губы, сжимали плечи. Они увозили ее в свое царство.
Видения Марьи Павловны были красивы и любовны, однако ни одному из героев Марьи Павловны не была позволена вольность прикосновения, которую позволяла себе с собой Марья Павловна. Сие кощунство обходилось воображением Марьи Павловны, как естественный запрет, воссоздаваемый ею автоматически, без обдумывания, кем-то когда-то задиктованный, без обсуждения с собой или ощущения его неправомочности.
Открытие сей тайны следовало заслужить. И надо сказать, что принцы и боги, рыцари и волшебники покорно несли службу поклонения Марье Павловне, пока не взбунтовались в повзрослевшей Марье Павловне, потребовав для себя материальной оболочки и награды за верную службу.
Тогда Марья Павловна предъявила одному, но безуспешно, потом другому рыцарю, принявшему материальную оболочку и навещавшему ее на глазах у возбужденных и подозрительных соседей и родителей, внушенное ей с детства этими родителями и потому по ее к ним доверию законное требование отвести ее поначалу к венцу. Все, что последовало потом, обидело Марью Павловну и ввергло в глубокую депрессию. Марья Павловна снова остро ощутила одиночество.
И опять о сказках. С тех пор, как Марья Павловна услышала первую прочитанную ей или рассказанную сказку и обнаружила себя в конфликте с родителями в никелевом кабинете, Марья Павловна включилась в сюжеты.
Но прежде всего Марью Павловну захватил сюжет жизни. Марья Павловна не знала законов его развития, но ухватилась за него с отчаянием безработного, почуявшего работу и с в о ю работу, с отчаянием от рождения отверженного, почуявшего признание и с в о е признание, с отчаянием невзлюбленного, почуявшего любовь и с в о ю любовь.
С тех пор, как Марья Павловна увидела первый фильм, Марья Павловна предъявила претензии к жизни на сюжетность. Марье Павловне не были интересны несобытия. Все, что Марья Павловна ощущала как события, не случалось с ней в жизни, но и вне того, что Марья Павловна ощущала как события, Марья Павловна больше и раз навсегда не жила. С тех пор Марья Павловна отвергла жизнь вне ее событийности.
