Я пробормотала что-то вроде:
— Вы еще не все знаете.
Но на этот раз с судьбой спорить не стала. Не до мелочей.
То, что по нашему дому прохаживались привидения и не обращали на нас ни малейшего внимания, показалось мне самым обидным.
— Ведь они сквозь нас, как сквозь стенку проходят, — критиковала я.
— А чего ты хочешь? — заступилась дочь. — В конце концов их столько лет игнорировали. Они привыкли.
И мы решили покончить с дискриминацией привидений.
В следующий раз, когда сквозь меня прошла парочка спокойно беседующих в ожидании приема в своем измерении, я вздрогнула, но вежливо поклонилась. Ответа не последовало, но атмосфера потеплела.
Ага, решила я, лед сломан. Есть контакт.
Контакт развивался. Как-то вечером дочь вошла в нашу крохотную спальню и спросила, почему я сижу в остолбенении у зеркала. Я попыталась промямлить парализованными губами:
— Представь себе, кто-то гладит меня по затылку.
— Ну и как ощущение? — поинтересовалась дочь.
— Волосы дыбом встают, — не нашла я ничего менее избитого, чтобы выразить классический приступ страха.
Дух обиделся и хотел выйти в окошко.
— Извинись перед невиновным, — порекомендовала дочь. — Объясни, что волосы на затылке в беспорядке — это от элементарной непривычки общаться с привидениями.
Я послушно извинилась и привела рекомендованное объяснение.
В следующий раз, сидя у зеркала, я вдруг получила сердечный «хаг» — дружеское объятие. «Ага, — решила я. — Главное, не проявлять невежливости». И пригладила волосы на затылке.
Такой знак лояльности понравился духу. Очевидно, с его легкой руки, я получила в «том» измерении репутацию лучшего друга привидений. Теперь важные и невозмутимые духи стали снисходительно кивать мне головами, отрываясь от степенной беседы. А что? Это было просто.
Мое суетливое семейство носилось сквозь духов. Каждый жил в своем измерении. Никто никому не мешал. Никто ни с кем не сталкивался. Так и по сей день живем.
Барк стоял на пирсе уже давно, лет семь. Его привезли сюда из Англии. Пригласили, как приглашают в гости звезд на главную роль — играть главный парусник в музее морского порта.
Барк вошел в роль звезды естественно, поскольку всегда был в парусном своем мире номером один по силе и по выносливости, и по красоте оперения. Барк доминировал на пирсе, высясь четырьмя мачтами над остальными кораблями, развесив покровительственно над ними реи, впечатав отражение свое, как рекламу звезды, во все стекла вокруг расположенных зданий, и обязательно распределив отражения среди витрин ресторанов и магазинов увеселительного соседа — семнадцатого пирса. Барк отражал себя в любом куске стекла вокруг корабельного заповедника, как придется, в засисимости от ракурса, часа и освещения; и соответственно вокруг заповедника из ресторанов, лавок, магазинов больших и маленьких, открытых галерей, из самой воды растущих зеркальных небоскребов, все глазели на барк и тихо, про себя или вслух, уж как получится, восхищались.
Бушпритом барк чуть не врезался в подвешенный на металлических столбах висячий скоростной драйв. И остальные парусники, за вожаком вослед, уткнулись бушпритами в летучее шоссе, в угрозе смешной игрушечной атаки на выстроившиеся за ним высотные банки и компании Уолл-Стрита.
Семнадцатый пирс — это здание, окруженное трехсторонним причалом, с катерами и яхтами на якорях и стареньким пароходиком «Амброзия» на вечном приколе.
Семнадцатый пирс был изобретен и сделан как искусная подделка, якобы принадлежащая к истории неактивного более порта у Южной улицы. Но на самом деле построен только вчера и только для увеселения публики, приезжающей сюда, особенно по уик-эндам и в праздники, купить что-нибудь и развлечься в красивом месте.
Зимой на Семнадцатом пирсе холодно. Террасы трех этажей пустуют на ветрах с океана. На семнадцатом пирсе интроверту, привыкшему бродить в одиночку, с одной стороны красиво, а с другой стороны неуютно. Когда витрины магазинов внутри трех этажей сверкают в глаза, тогда необеспеченному интроверту кажется, что его обделили и обидели, лишив обладания комфортом и материальной красотой мира сего.
Летом здесь многолюдно до толкотни. Летом здесь красиво и пышно. Летом здесь красота пространства и воздуха. С террас и из огромных окон приехавшие глазеют на выставленные как для обозрения на синем фоне бухты и неба парусники и загородившие им дорогу для игрушечного их набега в город небоскребы у воды.
Летом те, кто от рождения интроверты, заняв лучшие скамеечки террасы Променада, что на третьем этаже Семнадцатого пирса, кайфуют, обозревают и принадлежат той красоте, за обладание которой платить не надо, а потому принадлежат уверенно, без робости, подставив носы солнцу, встраиваясь в вибрации обаяния, роскоши и безделия вокруг.
Так проводят они время на скамеечках, долго и тихо, ни на кого рядом и вокруг не обращая внимания. Так проводил время на террасе Променада, или внизу, на деревяннных ступенях у воды, Старик.
