Теперь уже Старик был очень стар. Как древний гуру, сидел он на пирсе на восходе солнца, с прямой спиной, уставившись сквозь остов барка прямо в выползающее из воды волшебство.
И снова в фиолетово-розовом тумане рисовалось Старику и возвращалось барку утраченное, отдавалось разворованное, исправлялось обезображенное. Как на картине, с которой рукой дилетанта и варвара выхвачено, уничтожено, стерто, замазано ценное из целого, и под рукой целителя-реставратора проявляется и возвращается неумирающая целостность, так видел Старик в утреннем восходном тумане, нежном, заботливом и деликатном до всего красивого нарождающемся солнце, барк, в том его силуэте и всех мельчайших подробнейших деталях, каким родился он когда-то на верфях Европы, и каким ходил по океанам в своих рабочих буднях, воюя со штормами мыса Горн.
Стараниями и видениями Старика удалось восстановить всю оснастку барка почти до первоначального его вида. Все стребовал Старик с попечителей барка, до троса, до реечки для теперешней звезды музея.
Одного не хватало дотошному Старику. Бескрылой огромной птицей стоял Барк на приколе, и в таком виде восхищая толпу элегантностью могучих линий. Но Старик тосковал. Барк без парусов казался Старику живым только наполовину. Тоска Старика помогла ему открыть для себя секрет отражения.
Каждый день в одно и то же время находился Старик на террасе третьего этажа семнадцатого пирса, на Променаде, выслеживая во времени свой момент.
Старик открыл и знал секрет скромной минуты солнечного дня в отражающем многочислии и многообразии стекол вокруг пирса. Секретным это отражение не было. Оно было мгновенным. Оно было как бы вспышкой, затянутой по чьей-то сверхволе. Ворота в иллюзии времени, окошко в блистающую светом вечность, брешь, в которую заглянул Старик вернуть себе глоток спасительного сияния, живой воды для умирающего стража прекрасного Барка.
Все что нужно было сделать — это проследить за путешествием солнечного луча по разграфленной окнами, как тысячеклеточная шахматная доска, зеркальной стене небоскреба, принадлежащего страховой компании Континенталь. Здесь нужно было знать и наблюдать точку, при встрече с которой солнечного луча могучая стена Континенталя вспыхивала одной светящейся отражающей поверхностью, по какому-то умопомрачительному договору, надо полагать, меж предметами-составляющими порта, меж уходящим крылатым поколением детей богини гармонии и новыми ее детищами, могучими телами своими создавшими великий каньон Нижнего города, откуда небо Старику казалось таким невыносимо далеким. По этому фантастическому договору блестящий Континенталь предоставлял себя в роли зеркала кораблю для обозрения себя целиком, и в полный рост, и в полном сиянии. На один, и только на один момент, которого и ждал Старик, и без которого и не было для него полноты дыхания возле превратившегося в реликт барка.
Старик ждал в одной-единственной геометрически правильной для его чуда точке порта, открытой ему его чутьем, его тоской, его рассветным священнодействием в фиолетовом тумане, где между ним и солнцем — лишь возрождающийся барк. Старик ждал на свидании.
На сей раз за спиной Старика рассуждала с кем-то склонная к рассуждениям дама:
— Некоторые люди просто глазеют вокруг, и это вас не раздражает…
Далее шло наблюдение о тех, кто просто глазеет, но это вас раздражает.
Старик ждал еще. Выслеживая, не мигая, передвижение солнца. В небе торчали профили небоскребов мачтами перегруженного манхеттеновского корабля. В блестящем, морской воды, стекле здания Континенталь меренгами сидели облака. Они излучали резкий свет в глаза. Старик смотрел на них и ждал.
В нижней половине гигантской зеркальной стены стали появляться золотые вертикальные линии. Каждое следующее деление времени проявляло их четче. Старик ждал в напряжении, когда солнце бросит лучом в Континенталь под единственно правильным углом. И только Старик знал на пирсе момент и место.
Глядя оттуда в зеркало Континенталя, дождавшись, когда солнце выпустило луч в ту единственно правильную клетку стеклянной шахматной доски, в уместившуюся там меренгу облака, вспыхнувшую ослепительной магниевой вспышкой, Старик ощутил себя в своем моменте.
Магнием подожгло зеркальные клетки Континенталя. Бросились расти вверх четыре золотые полосы мачт барка, вспыхнули оранжевым поперек реи, заволновались нити снастей, горящим белым залило костяк корабля, и, во всем своем королевском оперении, предстал перед Стариком барк, снова вызванный к жизни могучим заклинанием своего стража и повелителя.
В этот единственный момент прихотливой игры солнечных лучей Континенталь превращался в магическое зеркало барка, окрылял его вновь миражем призрачных парусов, чтобы вызвать, вернуть Старику из уходящего и исчезающего во времени сияющего оперением летящего бога.
Каждый солнечный день стеклянный небоскреб, растворившись в собственном непереносимом глазу блеске, превращался в сияющее месиво лучей, в храм момента, где разрушаемое временем прекрасное хранится как в музее реликвий материализованных вибраций красоты.
