Несобытия между событиями мучили Марью Павловну: часы, работавшие маятником на стене, отсчитывая пустые минуты вне событий, убивали Марью Павловну пустотой работы. Родители, оставившие Марью Павловну на пару часов одну в скромной комнате их огромной коммуналки, вернувшись, убивали Марью Павловну пустотой, с ее точки зрения, замечаний. Школа убивала Марью Павловну скукой стереотипа, Марья Павловна ненавидела стереотип. Стереотип никогда не был событием, пока не превращался в подонство мысли и поведения. — Когда учителя глаголили о гениальности и богоподобности вождей, а ученики запирали длиннокосых девочек в темных коридорах, впятером на одну, Марья Павловна реагировала страхом и отвращением, и это было событие, мучившее хуже скуки.
Позднее, когда Марья Павловна, измученная событийностью, не стихийной, а той, которую она, как заклинатель змей из кувшина, вызывала из собственной жизни, познакомилась с пастором, и это грандиозное событие, после которого, она знала, ничего столь же важного уже не могло случиться, толкнуло ее подводить итоги и вынести приговор самой себе, она пришла к выводу. Что родилась быть режиссером серийного фильма, поставленного ею самой, по написанному ею сценарию, с собственной режиссурой и собой в главной роли. Фильм этот не был комедией, ибо Марья Павловна испытывала тяготение к трагическому жанру. Фильмом этим была ее жизнь, руководимая и подконтрольная ею сначала неосознанно, а позднее — как результат усталости художника, закончившего тысячу красивейших и страшных картин и истощившего свои душевные силы, — со злобной настойчивостью того, кто осознал свой путь как поиск нереального сверхъестественного, должного непременно выйти из укрытия, и продолжает этот путь как подтверждение выбора и вызов второстепенным героям сценария.
Марья Паловна мучилась посвященностью. Знакомство с разновидностью чувств, и в первую очередь с любовью, ибо Марья Павловна любила всегда, от момента рождения до всех последующих и последних, привело к знакомству с ее противоположностью — ненавистью, через переходный момент — отчаяние.
Манера шептать, разговаривать сама с собой, вызывая на интервью любого понадобившегося духа или волшебную оболочку, может и существовавшую где-то телесно, для фантастических свиданий, сохранилась надолго. Даже когда Марья Павловна заработала отвращение к реальному сексу, во времена ее первого замужества, куда вскочила Марья Павловна невинно, в соответсвии со всеми идеалами родителей и соседей, фантастический секс всегда присутствовал в воображении, как существующее недостижимое или как несуществующее для нее недостижимое, ибо все в этом должно было быть совершенно.
Однажды в школе, от игнорирования учительского энтузиазма спровадить Марье Павловне информацию о чем-то, что ей, Марье Павловне, программой было предусмотрено знать, в общем, от полного отсутствия на уроке, присутствующая Марья Павловна обратилась за помощью к белому блокнотному листу бумаги, маниакально увлеченная идеей, с помощью скрупулезной техники заполнения крестиками, сделать лист из белого черным. Марья Павловна выбила из сил правую руку к концу урока и закончила, бездыханная, только к концу перемены, когда Галка Ефремова, соседка по парте, по району и по убиению внешкольного времени, отрезвила Марью Павловну, как она часто делала в течение пятнадцати лет их соседства по району и по жизни, чтобы потом, через пятнадцать лет, спокойно и трезво отказать Марье Павловне от дома по причине мер педосторожности в ее, галкином, замужестве, так отрезвила Марью Павловну простым вопросом: «А это зачем?». Марья Павловна не знала зачем и что может дать ей завершенность этой таинственной работы, и ответила также упрощенно: «Просто так».
И часто в своих последующих и слишком частых стремлениях достичь совершенного в минимальном, что практически не давало ей возможности довести до конца хоть что-нибудь, Марья Паловна вспоминала этот листик бумаги, зачерненный крестиками от верхнего среза до нижнего и от левого до правого. Он странным образом вставал перед глазами, и звучало в ушах галкино предупреждение, которое Галка выразила как практическое удивление: «Это зачем?».
Когда Марья Павловна впервые встретила пастора в маленькой церкви на берегу итальянского Средиземного моря, Марья Павловна знала о нем в абсолюте феноменальную, потрясающую вещь — пастор был совершенно красив.
То же самое было с книгами. Марья Павловна начинала книгу с определенной целью — закончить. Это было заданием, целью, вызовом. Гордостью пионер-лагерной: я это читала. Престижем — это и это я прочитала еще в таком-то классе. Нужна была законченность — нудная страница за другой нудной, «надо», «не пропускать», «ладно, на сегодня отмучилась», удовлетворение — «вернусь к этой нуде завтра», чтобы никогда не вернуться, потому что надо прочитать в совершенстве, не заглядывая в середину, не начиная с конца.
