Так Марья Павловна не прочитала много книг — из-за нежелания пропускать страницы в взрослых книгах, за которые она бралась в детстве, в добавление к тому множеству, которое одолела, проведя в более солидном после детства возрасте в библиотеках большую часть своей жизни.
Таким же образом Марья Павловна не закончила много начинаний и рукописей — от страха сделать не в совершенстве.
Всю жизнь Марья Павловна безуспешно стремилась получить и сделать совершенное.
Еще Марье Павловне хотелось достижений. Каких-то невероятных достижений, неизвестно где и когда, и достижений абсолютных.
Впоследствии пастор сказал: «Разница между идеалистами и людьми трезвыми в том, что нормальные люди посещают воздушные замки иногда, а идеалист поселяется в них на постоянное место жительства».
Марья Павловна выдумала свой мир сразу, с самого начала. Но этот мир никогда не имел постоянства. Те самые замки в воздухе менялись в зависимости от того, что поразило воображение Марьи Павловны, голодное до новой идеи сегодня.
Марья Павловна также не имела постоянства самой себя в том мире, завися от идеи на сегодня. Чужая оплаченная фантазия в виде книг и кинопродукции держала Марью Павловну в хронической зависимости, диктуя Марье Павловне в каком виде сейчас она существует не здесь, но однако и без точного адреса. Что должно происходить, развивалось в мозгу спонтанно, на космической скорости, как и полагается фантазии.
С детства Марья Павловна страдала от праздников. Обстановка и настрой вокруг в прадничные дни убеждали Марью Павловну, что в них надо веселиться. Веселье, каким она видела и чувствовала его вокруг себя в эти, очевидно положенные для восприятия как особенные, дни, депрессировало Марью Павловну. Именно потому, что Марья Павловна ожидала чего-то особенного, чего-то не от мира сего, ей хотелось плакать. И хотелось умереть.
Марья Павловна помнила себя на большой кухне большой коммунальной квартиры, сидящую на столе в праздничном костюмчике в уединении тогда, когда гости, полагающиеся на праздник, собрались в их комнате, что была через три длинных коридора от кухни. Марью Павловну мучила тоска, хотелось чего-то, чего не существует, но желание этого чего-то следовало выстрадать, ибо страдание приближало к этому, а присутствие возле гостей и праздничной еды сообщало чувство непринадлежности и потому давало боль. Марья Павловна, сколько себя помнила, страдала непринадлежностью, и боль эта впоследствии стала хронической и обрекла Марью Павловну на одиночество, сообщив Марье Павловне манеры неуверенной в себе пожизненной студентки, контролирующей свои движения на людях до боли в костенеющих суставах. Но и этого мало — надо было потом, без людей, еще долго вспоминать и мысленно поправлять себя, и страдать от того, что исправить невозможно те, найденные ею по памяти неправильными и могущие, и очевидно, показавшиеся всем смешными движения, а уж тем более слова Марьи Павловны. Марья Павловна могла не спать ночью, повторяя себя и ужасаясь неправильности сказанного, осуждая себя за сказанную глупость, и, конечно же, невпопад сказанную.
Так Марья Павловна сидела на столе на кухне в праздничном костюмчике, не зная куда себя деть и как найти себе место в празднике, пока не подошла соседка и не спросила удивленно и сочувствующе, чего собственно и ждала, как милости от неба, Марья Павловна: почему она не там, где все. Отчего Марья Павловна с удовольствием разрыдалась.
С раннего начала своей жизни Марья Павловна стала ощущать себя в ловушке. Переполненная чужим народом квартира казалась устрашающей многокоридорной засадой, где проходы, как щупальцы, расходятся от кухни, и все дороги ведут в кухню, как в Рим.
Школа была еще одной пыткой, которой нельзя избежать, и, следовательно, насилием.
Марью Павловну поражало и терроризировало, что где бы она ни находилась, людей вокруг всегда было слишком много. Даже ночью, в тесной душной комнате с двумя стариками, храпящими на соседней к ее дивану кровати и распространяющими запах кислого старческого пота, Марья Павловна не могла избавиться от ощущения людской западни и ненависти к скученности этого города.
В семье Марья Павловна заработала острый комплекс вины и неблагодарности. Это было орудием воспитания ее для родителей. Марья Павловна предположительно должна была принять все во имя благодарности. Такова была база взаимоотношений между ней и приемными родителями. Все, что искалось Марьей Павловной человечески нормальным путем, ставилось под сомнение и несогласие, и называлось неблагодарностью. Марья Павловна долгое время не понимала, что несогласие это идет не только от несогласного характера Марьи Павловны, но и от генов, несущих в себе несогласный и независимый дух ее собственных родителей, ни по крови, ни по национальности, ни по наследственному кличу воителей с осторожным выживальческим приспособленческим духом ее второй семьи не совпадавшим.
Марья Павловна привыкла жить виноватой.
