Мать сказала сакраментальную фразу: «Соседи не разрешат». Для Марьи Павловны, знавшей негативизм родителей и преклонение их перед мнением соседей, это означало: «Я не разрешаю». Мать Марьи Павловны любила не разрешать от имени кого-то, что всегда раздражало Марью Павловну лживой дипломатией. Однако зная ревностно-собственнические склонности коммунального общества, Марья Павловна допускала процент правды в утверждении. Коридор принадлежит всем, и потому кусок коридора не должен принадлежать одному.
Эта ли несостоявшаяся утопия о счастьи в коридоре, или природная изолированность Марьи Павловны, поставили ее раз и навсегда в оппозицию к любому обществу, где было больше двух. Позднее Марья Павловна выключила из счета вторую персону. Еще позднее Марья Павловна осознала, что с трудом выносит саму себя.
Марья Павловна никогда не могла понять секрета ее неэффективности в ответах либо на реплики, либо на ситуации. Плюс к этому Марья Павловна обладала неэффективностью убеждения кого-либо в чем-либо.
В пионерском лагере шла «игра на местности». В группе Марьи Павловны было шесть девочек, включая девочку Марью Павловну. Только Марья Павловна правильно прочитала по карте расположение искомого пункта. Все пять дружно с Марьей Павловной не согласились и вся группа ушла в совершенно противоположную сторону. Марья Павловна надрывалась до слез, убеждая в правильности своей догадки. В конце концов все устали искать в неправильном направлении, сели и стали просто так ничего не делать. Закончившие игру и бесцельно шатающиеся по лесу пионеры набрели на них и сообщили, что финиш совсем в противоположном углу карты. «Ага! — торжествовала Марья Павловна. — Я говорила!» «Все равно это не ты сказала, а они сказали», — было объявлено Марье Павловне, и Марья Павловна не могла понять за что такая немилость.
Из антипатии к себе Марья Павловна в течение большей части своей жизни себе не принадлежала. Марья Павловна в основном искала кому и чему принадлежать. Это сочеталось у нее с идеей о суровом своем предназначении. Туманном и тяжком, но высоком. В юношеских годах своей жизни Марья Павловна принадлежала влюбленностям, страстным и анонимным. Марья Павловна любила посылать букеты актерам театра без записок, восхищаясь ими на премьерах, куда в любую погоду «стреляла» у входа в театр билетики, и окружала сюжетами со своим участием героев книг.
Но поиск совершенства принадлежности, как безымянные цветы актерам, и совершенства предмета, как красота ее мужей, в этом абсолютном принадлежании кому-нибудь, в сочетании с полнейшим отсутствием какой-либо коммуникабельности и высокомерным отказом вести компромиссные переговоры с реальностью, сделали Марью Павловну плакучей ивой над памятным кладбищем своих принадлежностей.
Позднее пастор сказал: «Ну и что же, что ты не чаяла свою жизнь без любви к мужчине, а теперь ты будешь делать свою жизнь через Бога».
С детства Марья Павловна не слышала.
Слух у Марьи Павловны был в любом случае далек от совершенства после тяжелого, полного слез и стонов, и бессонных ночей, и гноя воспаления среднего уха в холодном и снежном родном климате.
Но была другая анемия слуха, которая удваивала первую.
Марья Павловна была сконцентрирована на себе. Концентрация на себе двигала Марью Павловну через процесс ее присутствия в этом мире.
Ее неслышное существование не хотело слышать существования других. Это существование других, за исключением избранных ею и, следовательно, обожаемых, беспокоило и раздражало шумом и претензиями. И это все, что Марья Павловна об этих других знала.
Марья Павловна могла часами слушать своего гениального, по мнению всех, дядьку, брата матери, который любил делить с ней замыслы великих инженерных идей, в упрощенном для Марьи Павловны-подростка изложении. Но Марья Павловна относилась холодно и настороженно к всегда насмешливому и ядовитому военному инженеру и шахматисту дядьке, который часто над ней подсмеивался и называл, как Марья Павловна однажды услышала, за глаза просто «дурой».
Марья Павловна не знала, почему ей надо, относительно дядькиных просветительных лекций, слушать то, что она попросту не слышит. Дядька считал ее великолепным слушателем, у которого не все потеряно, и Марья Павловна принуждала себя следовать такому о ней мнению, потому, по крайней мере это дядькино мнение, выглядело как комплимент, и слушание занимало время, когда тоскливо было выдумывать как его занять. А еще потому, что не знала как от этих лекций отказаться, в силу своей стеснительности и нерешительности, и неумения произнести твердое «нет». И часами Марья Павловна смотрела в большие очки крупного, с лысиной, красивого дядьки, ничего не слыша и не стараясь, и от этого уставали глаза, потому что Марья Павловна не переносила смотреть подолгу в чьи-нибудь очки, и людей с очками не любила. И тяжелели веки до того, что, в конце концов, ужасно хотелось спать.
