Пастор как-то сказал, сердясь, после того, как вот уже три раза сказал Марье Павловне что-то одно и то же о Библии: «Я повторяю тебе в последний раз, и если ты не услышишь — я больше не повторю… Теперь перескажи что я сказал».
Марья Павловга с трудом повторила что-то, что было эхом в ушах от слов пастора. Марья Павловна еще не доверилась Библии и пастору.
Когда Марья Павловна впервые услышала обращение к ней пастора и посмотрела в его большие линзы, что-то от одностороннего процесса общения с дядькой напомнило о себе. И Марья Павловна повторила старый трюк, когда нужно было отвязаться от чего-то, навязываемого ей в уши, улыбнулась и приготовилась спать с открытыми глазами.
Это было в итальянской церкви, на берегу Средиземного моря, в городке, где сконцентрировались эмигранты, ожидая разрешения в виде визы на прыжок в Америку.
В основном безбожники, из страны с запрещенной религией, нашли себя объектом работы миссионеров-американцев, пытавшихся, с помощью переводчика, втолковать им Слово Божье.
Элегантный пастор, в мирском спортивном свитере, подошел к Марье Павловне со Словом, не зная того, что привычка Марьи Павловны — не слышать. На просьбу пастора выслушать его, Марья Павловна, по примеру множества эмигрантов, ответила просьбой помочь ей вырваться в Америку. Только за тем, как и другие, Марья Павловна и пришла в эту церковь.
Но Марья Павловна у в и д е л а, и очки пастора не внушили ей привычной антипатии к людям с очками, глаза пастора с огромными, увеличенными стеклом, паучьими, как она для себя охарактеризовала, ресницами. Голубые глаза ее не то что привлекали, а загипнотизировали своей лучащейся красотой.
Сломанный рефлекс антипатии к очкам обострил внимание слуха, и Марья Павловна осознала, или отметила без интереса, что Слово в руках пастора и то, что он произносил, было о Боге.
Марья Павловна вежливо, привычно улыбнулась, разрешая высказаться симпатичному пастору мимо ее ушей.
Так началось.
Когда Марья Павловна закончила девятый класс ненавистной школы, ненавистный ритуал лета был неожиданно изменен родителями. Вместо каждогоднего выезда в пионерские лагеря, где мать Марьи Павловны работала бухгалтером все непереносимые три смены, а Марья Павловна, будучи неколлективным и некоммуникабельным ребенком, мучилась проблемой адаптации к сколоченному на тридцать дней по признаку возраста коллективу, мать Марьи Павловны предприняла выезд с Марьей Павловной и ее отцом в Крым, в Феодосию.
Причиной такой финансовой решительности матери Марьи Павловны послужила летняя командировка дядьки Марьи Павловны, родного брата матери Марьи Павловны, в Крым, на испытания подводных ракет на секретной спецбазе под Коктеблем. Солидная инженерная величина — дядька, обещал матери Марьи Павловны денежную поддержку и сильно подбивал мать Марьи Павловны на ломку летнего устоявшегося и осточертевшего Марье Павловне ритуала.
Марья Павловна устала ждать, сколько матери Марьи Павловны удастся выторговать финансовой поддержки у дядьки, в результате длительных вечерних дискуссий с ним в их тесной комнате, проводившихся на высшем дипломатическом уровне, ибо мать Марьи Павловны считалась в семье искусным дипломатом, и отец Марьи Павловны часто вздыхал: какой тайный советник не состоялся. Марья Павловна перешла от возбуждения к потере надежды, поскольку была склонна и к быстрому самовозгоранию, и к быстрому разочарованию.
Но поездка в выжженные степи Феодосии состоялась. И после трехдневной дипломатической борьбы с курортным комитетом, контролирующим цены на комнаты и сдирающим процент с частников, сдающих эти комнаты, мать Марьи Павловны от комитета ускользнула и нашла-таки комнату, сдаваемую нелегально и довольно далеко от моря.
В этой маленькой сырой оштукатуренной с потеками комнате Марья Павловна увидела, в отсутствие взрослых, на полу бутылку кагора и заинтересовалась запретным напитком. Никогда, даже на Новый год, Марье Павловне не разрешалось отмечать праздник чем-либо, кроме лимонада, и Марья Павловна, которой было уже пятнадцать лет, решила, что в таком солидном возрасте должна знать, что именно в этом мире запрещено.
Бутылка была уже распечатана, и Марье Павловне не пришлось пугаться конфликтов из-за опробывания родительской бутылки для гостей. Марья Павловна опрокинула бутылку на язык и ощутила ожог, спиртовой запах ударил в ноздри, и Марья Павловна задохнулась. Вкус показался отвратительным. Пришлось сплюнуть на пол. К тому же красное вино волной из потревоженной бутылки ударило в лицо. Пришлось мыться и затирать пол с ощущением отвращения и удивления: и зачем делать истории — «ей это нельзя пить, дайте ей лимонад» — из-за этой вонючей красной пакости. Пейте себе на здоровье.
Марья Павловна оказалась легко внушаема, и сказанное когда-то отцом «плохая девочка» отпечаталось в ее натуре и руководило ею подспудно долгие годы, пока Марья Павловна не сбросила проклятие на пороге церкви, где о ней помолился пастор.
От чувства одиночества и изолированности Марья Павловна стала сердитым человеком.
