В университете Марья Павловна из страха остаться одной перед запутанностью незнакомого здания, забитого безликой для нее массой личностей, именующихся студентами филфака, «прилипла» к Лене Копылиной, как она «прилипла» когда-то на пятнадцать лет к Галке из ужаса перед пребыванием в одиночку в казематах школы. Теперь уже Лене Копылиной принадлежит безвольная овечка, перепуганная Марья Павловна. В этом раскладе присутствовала огромная отдача вместе с огромным терроризмом. Понятие отдать, также как и взять, во всех влюбленностях Марьи Павловны присутствовали равноправно. С одной только решающей деталью. Отдавать Марья Павловна, кроме эмоции привязанности, ничего не умела. Марья Павловна была неосознанным потребителем чужой терпимости.
Марья Павловна вошла в новую эпоху своей жизни — эпоху Лены Копылиной.
Марья Павловна жила эмоциями, никем не обученная думать, на все отзывающаяся затравленным зверьком, и старалась с помощью логического ума Лены Копылиной найти ответы неосознанному, а осознать она стремилась. Марья Павловна была голодна до осознания.
Ранее чей-то материально направленный ум не вовлекал Марью Павловну в общение. Не было настоящего контакта, и Марья Павловна чувствовала себя потерянно, молчаливо и отрешенно. Единственной пятнадцатилетней попыткой была материалистка Галка, которая не обладала большим интеллектом, и потому не оставила эта дружба большого следа для обеих, кроме того что была возможность скоротать совместно время детства. Но рано или поздно только этого контакта им обеим стало недостаточно. Галка не принадлежала к миру эмоций Марьи Павловны, так же как Марья Павловна не принадлежала к миру ее вульгарной трезвости.
Лена Копылина разъясняла ей о ней самой, и Марья Павловна впитывала как губка, но и только. Марья Павловна не могла дать Лене Копылиной ответной логики, того хлеба Лены, который она искала в других. И как-то Лена Копылина сказала: «Я не могу с тобой. И больше я тебе ничего не скажу, потому что ты заберешь все и сбежишь с награбленным».
Марья Павловна внутри себя горько согласилась с Леной. Для нее стало угрожающе ясно, что она, Марья Павловна, любит брать людей заложниками.
Расслабленной Марье Павловне нужна была помошь к действию. Нерешительность толкала ее к ожиданию, что «другой» проведет ее за ручку, как бы локоть к локтю, или хоть оставит возможность прошмыгнуть за собой в его, ее, тени. Надежда проскочить мимо драки за себя влекла Марью Павловну к людям активным как Лена Копылина.
Впоследствии она говорила о своей первой любви, когда чуть не вылетела из-за переживаний и любви к нему из университета: «Не, он не такой. Он пойдет за моей спиной. Он будет меня выручать. Он в комитет позвонит (имелся в виду деканат), он так это не оставит». Наивное ожидание «ремонта обстоятельств» от кого-то другого не покидало Марью Павловну.
И когда Марья Павловна, оказавшись в эмиграции с малолетней дочерью, ровно на противоположной точке шара от послуживших ей местом рождения Уральских гор, нашла себя в незнакомом климате непонятных стран, она поймала себя на том, что срывает страх и отчаяние в крике и попреках на дочери, как это делали ее родители, от неотремонтированных за нее никем обстоятельств и, при попытках отремонтировать самой, никак не ремонитирующихся.
И еще одно всегда доводило Марью Павловну до предельного отчаяния. Ибо все у Марьи Павловны мгновенно разрасталось в предельное и даже беспредельное. Марья Павловна, с ее не внушающей ни страха, ни почтения хилой и хрупкой конструкцией, просто не выглядела и не звучала каким-то образом правильно и подобающе-степенно, или там угрожающе-агрессивно в подобающие моменты и, к тому же, впадала в отчаяние еще прежде, чем открывала рот, чтобы произнести свое защитное и требовательное слово.
Всю жизнь Марья Павловна искала своего учителя. На учителей не везло. Учителям также не везло на Марью Павловну. Лена Копыли-на не могла долго вынести Марью Павловну. Марья Павловна имела тысячу вопросов, и вопросы были о себе. Марья Павловна не слышала Лену, когда та говорила о себе, и Марье Павловне нечего было ей ответить. Марья Павловна воспринимала все и всех через саму себя и ничего о себе не понимала. Страсть говорить о себе в тех случаях, когда Марье Павловне удавалось найти слушателя, утомляла добровольных жертв Марьи Павловны.
Лена Копылина, в ответ на алчность Марьи Павловны до информации о себе, не получая ничего от Марьи Павловны, сказала: «Опасный ты человек, Марья, ты людей грабишь».
Марья Павловна убегала с награбленным в свой мир вопросов, чтобы, переварив, выбежать обратно с новым в зубах.
Информацию о себе Марья Павловна собирала с мира по крошке. Всех, кто не пожелал участвовать в дискуссии Марьи Павловны о самой себе, Марья Павловна отрицала как реально существующих, чувствовала себя глубоко голодной от разговора с ними, глубоко ими задетой, и платила ответной антипатией.
