На третьем курсе Лена Копылина и Марья Павловна поехали на студенческие каникулы в Вильнюс. Лена поехала посмотреть Вильнюс и повидать вильнюсскую подругу. Марья Павловна поехала посмотреть Вильнюс и выяснить о себе. Запертая в ситуации Копылина должна была принадлежать Марье Павловне. Но не принадлежала, а принадлежала вильнюсской подруге.
Марья Павловна, будучи настолько же робкой, насколько заинтригованной загадкой собственной личности, попыталась вставить между их разговорами пару слов о себе, но, не встретив поощрения, погрузилась в одиночество втроем.
Дело было под Новый Год. Марья Павловна сказала Лене Копылиной, что хочет встретить Новый Год одна в их комнате в студенчесокм общежитии. Марья Павловна решила сделать одиночество раняще-реальным с помощью бутылки вина, возбужденных голосов где-нибудь в коридоре или за стенами, но не в ее мире, и боя часов — ровно в полночь — по радио.
Копылина не согласилась. Мудрая Лена Копылина сказала: «Хочешь заставить меня чувствовать себя виноватой? Я тебе этого не подарю. Любовь к страданию, Марья, разрушительна. Тебе, Марья, не удастся заставить меня страдать, не удастся сделать меня виноватой».
Марья Павловна, напившись с горя, на следующее утро ничего не помнила о доме вильнюсской подруги. Обделенная на страдание.
На обратном пути в Питер Марья Павловна лежала на полке в поезде, чувствуя себя несчастной и отверженной. Лена Копылина сказала: «Марья, тебе надо знать одну вещь. Люди чувствуют себя счастливыми с другими только тогда, когда говорят о себе. Дай им шанс, Марья».
Марья Павловна, наказывая Копылину игнорированием, однако задумалась и почти пришла к обычному чувству потерянности, но замерла внутри себя, благодаря вдруг мелькнувшей догадке как озарению, что ей нужен не просто слушатель, а высокий слушатель всех и всегда.
Война, которую Марья Павловна пережила и не могла помнить, жила в Марье Павловне своей жизнью, о существовании которой Марья Павловна не знала, но под влиянием которой вполне часто говорила и действовала. Марье Павловне было очень жалко саму себя.
Марья Павловна мечтала об утешителе. Она меняла знакомых, разыскивая кто и что поймет. Какого-то одного великого открытия не хватало Марье Павловне. Ею овладел неистовый поиск чуда.
Всю жизнь Марья Павловна против кого-то сражалась, то противопоставляя себя коллективу своей группы в университете, то группе старух коммунальной квартиры, то мужьям.
Впоследствии пастор сказал Марье Павловне: «Самая страшная война, Марья, это та, которую тебе предстоит вести с собой».
Одиночество заполняло комнату серой ватой, и в этой вате сидела или двигалась Марья Павловна, и дышать было нечем. Марья Павловна была хронически больна одиночеством. Болезнь шевелилась в серой вате пространства монстром.
Позднее, очень много позднее, пастор сказал: «Марья, этот монстр — ты. Это в тебе, Марья, это не вне тебя. Только ты можешь это убить и очиститься».
Марья Павловна жила в фантазиях разного цвета. Сексуальные фантазии пришли рано и были красного цвета. Фантазии замужества — розовый цвет, близкий к сексу, но не одинаковый. Это Марья Павловна заметила поздно. Романтические фантазии путешествий, положим, от верха вселенной до тайн подземелий — голубые. Фантазии головокружительных карьер — от внезапного овладения свободным от власти и притязаний королевством, до … Бог его знает — желтые.
Полжизни провела Марья Павловна в мечтах, игнорируя ту реальность, в которой у нее не было решимости и желания жить.
Марье Павловне нужна была особая реальность, особый секс, особое замужество, особая любовь, особая карьера, особые деньги.
Была еще одна беда: хотелось немедленного свершения.
Марья Павловна годами ждала чего-то немедленного, незначительные вещи ничего не значили. Незначительность разговоров раздражала. Приговоры погоде казались людской пустотой.
Впервые Марья Павловна выслушала и восприняла отношение к погоде так, что оно потрясло ее своей простой философией, когда на собрании в церкви в Италии вошел пастор в пальто и перчатках, только что с холодного дождя, и сказал: «Не прекрасно ли, что в такую-то погоду у нас есть отличные теплые пальто?»
Марья Павловна всю жизнь, что на этих страницах, провела в проекциях любви, не состоявшейся в реальности, на экран яркого воображения в любви состоявшейся. И так было, начиная от первой ее университетской привязанности и страдания, и закончившись пастором.
Марья Павловна жила так, во всяком случае пыталась, как будто только что спустилась в ад земной жизни из рая, что, кто его знает, может быть и имело место, и с трудом могла допустить очевидную и невероятную разницу.
Медлительность и неприязнь и даже боязнь и растерянность Марьи Павловны перед необходимостью действия давали время и шанс ситуациям Марьи Павловны развиться до, не в пользу Марьи Павловны, кульминаций, и тогда ничего не оставалось делать Марье Павловне как винить кого-нибудь, и если это принималось, то открыто, а если не принималось — тогда втихую, про себя, страдая болью от результатов развившейся стихийно этой ситуации.
