Он усадил ее на стул перед с собой. Сам сел на стул напротив. Как-то нервно неожиданно взял ее руки в свои, склонил голову. Она слушала довольно сложный английский, испытывая также неловкость и смущение. Слушала молитву о себе, улавливая с напряжением его просьбы о ней к Богу. Она разглядывала с удовольствием его склоненную перед ней голову, с мягкими каштановыми красиво постриженными волосами, его напрягшийся в сложной цели сосредоточения лоб, сосредоточения в этом большом церковном зале с ожидающими его в нетерпении коллегами по службе.
Марье Павловне было ясно — пастор обладал большим мужским магнетизмом, и его присутствие на таком близком расстоянии смущало ее. Все в нем было приятно Марье Павловне. И прорезанный неглубокими морщинами загорелый лоб, и шевелящиеся в молитве за нее, такие привлекательные для любви губы, удлиненный овал загорелого и гладкого лица с нежной кожей. Все в нем было магнитно-мужским и сбивало с толку Марью Павловну, честно пытающуюся проникнуться таинством момента.
Марья Павловна пыталась бороться с его притяжением, боясь, что его безусловное понимание и ощущение, в силу его безусловной мужественности, этих ее ощущений собьет его с сосредоточенности на молитве о ней, помешает тому, что он хотел сделать для нее искренно, примешает неловкость в слова, задуманные прозвучать просьбой к Богу о ее благополучии в этом мире.
Марья Павловна испытывала ощущение, которое, вздумай она выразить его в словах, прозвучало бы: «Я люблю вас, пастор».
Марья Павловна старалась не шевельнуть рукой в его руках, чтобы не быть неправильно понятой, и это создавало напряжение во всем ее теле, ибо Марья Павловна старалась не шелохнуться, не помешать ему. И мешала. И сбивала. И чувствовала это, как он. Его напряжение не поддаться ей передавалось ей. И ее напряжение не помешать ему нервировало его. Об этом говорили его усилившиеся морщинки на склоненном перед ней лбу.
Прежде чем он поднял голову, кончив молитву, смущение уже прорезалось на его лице растерянной улыбкой навстречу смущенной улыбке Марьи Павловны.
Марья Павловна всплыла из погруженности в слова его о ней молитвы с задумчивым «хм» и «сэнк’ю», и он воспринял эти робкие звуки благодарности и растерянности, как эффект достижения его цели и приободрился тем, что достиг этой намеченной им цели пробить чье-то безразличие к Богу и спросил Марью Павловну: «Не хотите ли вы теперь помолиться вместе со мной?»
Это было больше, чем собиралась выдержать Марья Павловна, радуясь, что можно выдернуть свою руку из его невозможно намагниченных рук. Марья Павловна отдаленно понимала молитву, как таинство, невозможное в присутствии кого-либо. А тут этот пастор, свалившийся в церковь как после раута. Марья Павловна представила его себе вдруг на американском бейсбольном поле, с клюшкой, питчером, так хороша и спортивна была его фигура.
Марья Павловна сказала честно: «Не умею». Он сказал: «Попробуйте». Марья Павловна оборвала его резким: нет, и с радостью поднялась со стула.
Но дома, в арендуемой ими крохотной квартирке, которую Марья Павловна возлюбила за то, что никто ее здесь не беспокоил, и наконец-то исполнилась ее мечта о собственном угле, Марья Павловна устыдилась своей невежливости. Уложив Катюшу и улегшись сама рядом на их общую двухместную кровать, Марья Павловна открыла маленькую книжечку — молитвенник, которую ей дал на прощанье пастор, и прочитала вслух молитву, впервые в жизни, потому что так просил этот странный пастор: прочтите перед сном вслух. Марья Павловна уснула и увидела сон.
На Марью Павловну лился свет. Сверху, с неразличимой линии впереди, и вниз, на нее, по диагонали. Все, что могла почувствовать Марья Павловна — впереди себя, вокруг, внутри, за собой — все было этим светом. Ничего не существовало, кроме света. Марья Павловна была невесома, как свет, была частью света. Присутствие его — вокруг, насвозь внутри Марьи Павловны, лишало ее весомости, сообщало ей легкость газа и полное освобождение не только от ощущения тяжести своего веса, но и от гнета всех проблем, всех радостей, всех желаний… Всего этого обычного содержимого не было в Марье Павловне.
Был яркий свет. Такой яркий, что должен был ослеплять и раздражать, но не ослеплял, а лишь сообщал блаженство. И кроме этого ощущения блаженства иных в Марье Павловне не было.
Марья Павловна не знала этого блаженства прежде. Она лишь безотчетно стремилась к нему всю жизнь, цеплялась за мираж его, хотела его, мечтала о нем, выцарапывала крохи, и не его, в сущности, а только его слабо похожего двойника, металась за ним по жизни, тосковала о нем, и вот теперь, в этом неожиданном сне, прикоснулась к нему, прикоснулась к его настоящей сути, вернее, стала его частью.
Впервые, и как потом долго и с горем вспоминала Марья Павловна, в единственный раз, ей удалось узнать и увидеть, и ощутить предмет своей погони и убедиться в цели ее.
