Раствориться в его неземном дымчато-зеленом свечении, познать его освобождающее от терзаний и желаний действие, избавление через него от всего угнетающего и приобретение в нем всего обетованного, что, как поняла Марья Павловна, проснувшись, в том мире, из которого ушла она в этот сон, невозможно.
Пастор, занимаясь одновременно всеми, кто желал с ним пообщаться, сказал Марье Павловне на быстрый и сбивчивый рассказ о сне, сказал, как поставил диагноз: «Я думаю, вы вошли в прямой контакт с Богом». И тут же забыл о сказанном, занявшись «кто там следующий».
Марья Павловна ждала понедельника, дня церкви, как праздников, как ждут свидания. Марья Павловна волновалась о разговоре с пастором, как волнуются о разговоре с возлюбленным, когда ждут намека, хорошего ответа, улыбки, все это любит-не-любит.
Но Марья Павловна обиделась на пастора за поверхностное внимание к ее уникальному сну.
Марья Павловна была обидчива и не знала пределов в переживании своих эмоций, а иногда и в выражении их. Изменение настроений, от внезапного увлечения какой-нибудь мало знакомой личностью и немедленной установки пьедестала под ее незнакомые ноги, до такого же немедленного свержения, ненависти, слез разочарования и, время от времени, полученной вследствие грубых действий обожествленной личности боли, это изменение настроений было той скачущей вверх-вниз эмоциональной кривой, по которой путешествовала Марья Павловна давольно часто, и путешествие это было изнуряющим и изматывающим.
Пастор Мэт рассказывал на сборе в церкви: «У меня есть жена — красивая блондинка. Я люблю ее и она любит меня. Мы счастливы».
Марья Павловна любила препираться с пастором Мэтом.
— Вы, пастор, стоите перед полным залом настрадавшихся людей и говорите: «Еврейский народ страдает за постоянное свое неверие в избравшего его».
Но ведь Бог не явится и не поговорит с простым человеком. А нас не учили ходить в церковь. Наоборот, нам запрещали. Нам преподавали атеизм в школе. Мы из такой страны. Бедный человек не страдает сам по себе излишним количеством мозговых извилин. Бедный человек неинтеллектуален, не образован философски, бедный человек только безымянный борец с невзгодами, герой и стоик. И бедный человек, даже услышав об успокоении души после смерти, знает, что пять-шесть зависящих от него ртов будут безымянно бороться и выстаивать против невзгод и голода, и болезней. Бедный человек не может отказаться от желания для детей своих иной чем его доли на этом свете. Бедный человек, конечно, меркантилен и, конечно, предпочтет клад золота на этом свете, дабы избавить себя и детей своих от голода, чем блаженство, о котором он краем уха слышал, на том. Отчего же вы, пастор, так строги к неверию бедного человека?
Пастор сказал: «Вы, Марья, принадлежите к избранному народу. Тот, кто избран, с того больше спросится».
Марья Павловна, не принадлежавшая к избранному народу, настаивала на мнении, что избранность кажется ей большим несчастьем.
Пастор сказал:
«Ваше высокомерие, Марья, вызывает у меня сочувствие. Я буду за вас молиться и плакать». И глаза его, за невыносимо сильными линзами, покраснели и повлажнели. «Я прошу вас, молитесь тоже».
Марья Павловна вдруг обзавелась знакомыми: родившейся в этом маленьком городке итальянкой Лилианой и ее мужем немцем Гансом.
Марья Павловна прилепилась к Гансу и Лилиане, как когда-то прилепилась к Галке, прилепилась к Лене Копылиной. Марья Павловна, которую Ганс и Лилиана везде и всюду водили и возили за собой, куда бы сами ни шли и ни ехали — на своей машине или на своем катере — стала тенью Ганса и Лилианы, также как была когда-то тенью Галки, или пыталась сделаться тенью Лены Копылиной, тенью, которая считает, однако, обладателя этой тени своей собственностью. Такова, надо полагать, психология некоторых теней.
Ганс и Лилиана стали спасителями Марьи Павловны в городке.
Когда, во время курортного сезона, подскочили цены на квартиры, Марье Павловне отказала хозяйка в ее последней квартире, и Марье Павловне оставалось только вынести вещи на улицу и стать побирушкой. Тогда подъехали к ее дому на своем шикарном БМВ Ганс и Лилиана и сделали Марье Павловне обсужденное ими между собой великодушное предложение — жить с Катюшей у них.
Марья Павловна поселилась в особняке, как она называла жилище Лилианы и Ганса, в их палаццо, ибо Марье Павловне квартира, занимавшая половину шестого этажа, окруженная с трех сторон верандами с видом на море, казалась дворцом.
Марья Павловна и Катюша пробыли в ней четыре месяца тяжелого по ценам курортного сезона.
Марья Павловна чувствовала себя во дворце и вела себя как во дворце. С утра, когда Ганс и Лилиана уезжали на пленочный завод, где Ганс был главным менеджером, а Лилиана хозяйкой ответственного офиса, она располагалась на мягком полукруглом диване в душистой, выстиланной коврами гостиной, угощая себя диковинками из бара Ганса. Марья Павловна наслаждалась, ощущая себя королевой в сказочном царстве, и уменьшала количество содержимого в любимых хозяйских бутылках. Ганс замечал пропажу, но ничего не говорил.
