Марья Павловна совсем не могла больше спать, но выписываться домой казалось еще страшнее. Атмосфера родной ехидно настроенной коммуналки и обиженные на неудавшуюся дочь родители — это было больше, чем сейчас можно было выдержать. К тому же Марья Павловна боялась потерять сознание где-нибудь на улице или в транспорте и загубить ребенка.
Роды были тяжелые, но Марье Павловне повезло попасть в родилку, когда дежурила лучшая группа врачей, и ребенок остался жив.
Марья Павловна влюбилась в своего ребенка раз и навсегда и без оглядки. И первое время была совершенно счастлива. Но ребенок отгородил ее от мира за стенами комнаты окончательно. Марья Павловна испытывала энергетический голод и не знала где и как зарядить свои аккумуляторы. После родов Марья Павловна была на пределе физического и психического истощения.
Бродяжничество по паркам, любимое занятие Марьи Павловны, стало невозможным. Коляску трясло, и Марья Павловна сочла это ненужным для Катюши. С коляской вообще было много сложностей. Коляску эту — подарок свекрови, приходилось разбирать и таскать на руках на пятый этаж, ибо она не влезала в лифт. Сначала Марья Павловна отвозила на пятый этаж Катюшу — в лифте, если он работал. Потом подымала на руках первую половину коляски, потом вторую.
Первые два года Марья Павловна спала мало и пунктирно. Катюша перепутала день с ночью, Марью Павловну изматывала кормежка и бессонница.
В первый раз Катюша заболела пневмонией в два с половиной года и продолжала болеть ею с перерывами в шесть месяцев. Марья Павловна добиралась до поликлиники регулярно, с тяжелой Катюшей на руках, не влезая в автобус с коляской.
Мать Марьи Павловны дала согласие на появление Катюши и даже осаживала отца и соседей, неожиданно проявив сочувствие, но была уже стара. Чтобы иметь возможность вернуться на работу, Марье Павловне пришлось отдавать Катюшу в ясли, что учащало приступы пневмонии. Марью Павловну стремились уволить из-за частого отсутствия на работе.
В Марье Павловне развился хронический страх не вырастить Катюшу, который преследовал ее всегда и везде, пока Катюша не стала взрослой.
В эмиграцию Марья Павловна пустилась как в последний побег в своей жизни, когда Катюше исполнилось четыре года. К этому времени Марья Павловна вынесла из проживания своего в коммунальной квартире тяжелую болезнь обсессии.
Начиная с того момента, как Марья Павловна повесила толстый ковер на дверном проеме, спасаясь от звуков в коридоре, на нее стали находить моменты ненависти и ярости к звукам, издаваемым недружелюбным человечеством, будь то кашель за стеной, шаркающие шаги в коридоре, сказанное ей, Марье Павловне, слово, показавшееся ей, Марье Павловне, угрозой ее существованию.
Тонкая перегородка между общественной кухней и дядькиной комнатой, бывшей когда-то частью кухни, не спасала Марью Павловну от грохота кастрюль и чугунных утюгов, бросаемых на конфорку плит, дружно примыкавших к этой тонкой перегородке со стороны кухни.
Марья Павловна не могла понять, как это другие не так чувствительны и не видят, и не слышат, и, казалось бы, не замечают того, что ясно видно ей и явно слышно ей, скрываемое за словами и поступками. Марья Павловна обвинила человечество в толстокожести, не подозревая, что приобрела подозрительность и слуховые галлюцинации.
Уезжали из страны редкие знакомые, и Марья Павловна созрела для решения.
Старики, уставшие от жизни и от мучений Марьи Павловны, не возражали против отъезда ее и Катюши. Добрая к маленькой Катюше мать Марьи Павловны согласилась финансировать их побег.
Марья Павловна забрала Катюшу из легочного санатория, посадила в самолет и оказалась в самом дальнем из своих путешествий — на пути в страну Америку.
Американская миссия евангелистов приехала в Италию для Марьи Павловны. В этом Марья Павловна убедилась, когда услышала на службе в церкви слова пастора: «Мы здесь для вас. Потому что мы вас любим». Слова повисли в полупустом зале со скептическими эмигрантами из безбожной страны.
Марья Павловна приняла сторону зала и отнеслась к любви пастора без эмоций. Однако в местную церковь маленького приморского городка, где евангелистам раз в неделю давали зал для объяснений в любви эмигрантам, пришла еще через семь дней. Ходить, кроме как на море, больше было некуда. Марью Павловну интересовало: за что ее можно полюбить? И Марья Павловна пошла послушать.
Поначалу краски Италии, отдельность существования от толпы и прочая новизна впечатлений сделали Марью Павловну счастливой. И когда пастор читал одну из своих первых проповедей, произошло следующее:
— Подымите руки, — сказал пастор, — кто из вас, здесь присутствующих, может сказать, что он счастлив?
Марья Павловны подняла руку, не задумываясь, увидела периферийным зрением, что через три человека от нее поднял руку Володя-музыкант, оглянулась и увидела, что через два ряда назад поднял руку еще один бедолага из ее страны, которого она не знала.
