Марья Павловна была человеком врожденного нетерпения о жизни. Так случилось, что Марья Павловна сделала предложение первому своему мужу, чтобы избавиться от родительского терроризма, а за красавцем-вторым ухаживала потому, что твердо решила иметь от него ребенка. И с обоими очень быстро разошлась, потому что не признавала над собой никакого контроля, кроме высшего. Но насмешки соседей и реплики родителей о том, что никто не смог бы надолго ужиться с ней, Марьей Павловной, гвоздями ковыряли самолюбие Марьи Павловны.
Марья Павловна была разочарована своими двумя замужествами, и потому, когда бы ее ни расспрашивали, создавала легенды мужей. Свой первый брак Марья Павловна обозначила студенческой глупостью и стыдилась рассказывать, что, в силу своей полной некомпетентности в сексе, заработала в первом браке отвращение к сексу с мужчиной на долгие годы.
Второй брак был страстью Марьи Павловны, созревшей для физических страстей. Все происходившее казалось Марье Павловне нереальным, принадлежностью сказки. Тем, что может случиться только во сне и немедленно исчезнет по пробуждении. Супруг Марьи Павловны был наделен красотой и сводил с ума женщин, в том числе и Марью Павловну. Она ревновала и мучилась, и молчала из страха потерять и от неумения устраивать сцены. Марья Павловна понимала, что теряет из одного только страха потерять. И не сомневалась, что так и случится. Ждала конца, приговорив саму себя. И чтобы не пришлось пройти через унижение быть брошенной, выставила возлюбленного, собственными руками упаковав чемодан. На самом деле муж Марьи Павловны больше проводил время за карточным столом, и об этом его пристрастии ничего не знала Марья Павловна. Когда объявилась женщина с более крепкими нервами, Марья Павловна приняла это как должное и сдалась, ожидая ребенка, как существо, материализовавшееся из грустной сказки.
Марья Павловна навсегда запомнила день принятого решения — иметь дочь. Решение, продиктованное одиночеством, страстью к потерянному мужу и страхом всю жизнь оставаться с самой собой в компании.
Марья Павловна шла по одному из своих любимых огромных парков в тоскливой панике от необходимости принять это решение. Марья Павловна делать решения ненавидела. Более свойственным для нее было впрыгнуть во что-нибудь на эмоции. Марья Павловна больше не открыла дверь для мужа глубокой ночью и теперь мучилась тоской по нему и одиночеством. Страх не справиться с ответственностью в зависимом от родительской поддержки и помощи положении матери-одиночки приводило Марью Павловну в холоднопотный ужас. Решение практически зависело не от одной Марьи Павловны. Теперь она жила на двухкомнатной территории матери, и законы там издавала мать. Марья Павловна работала в две смены в школе за городом и одна ребенка не подняла бы. Голос матери был также не последним в кухонном хоре голосов перенаселенной квартиры — Марью Павловну могли казнить, осудив всем коммунальным обществом в безморальности, а могли и помиловать как мизерную неудачницу.
Марья Павловна, с того времени как обрела возрастную возможность бродить одной по городу, бродила по садовому кольцу. От Михайловского сада, через Марсово поле, по Летнему саду и обратно в Михайловский. Огромные эти парки были еще одним приютом Марьи Павловны. Зимой и летом в Петербурге, а особенно осенью, когда парки одевали себя в желтое с темно-красным, и выстилали ей эти цветные полотна под ноги, Марья Павловна бродила, переживая жизнь в голове, другую, не ту, которая была на самом деле. Марья Павловна за долгие годы своего бродяжничества вполне адаптировалась жить жизнью в парках, на берегах каналов, рек, канальчиков и большой главной реки.
Но что-то неожиданное случилось с Марьей Павловной в тот день. Внезапно дошло до Марьи Павловны, что все это время ей хотелось бродить с кем-то за руку. Марья Павловна представила и ощутила (в своей руке маленькая теплая ладошка) что может бродить за ручку с существом родным, и притом единственно родным, ибо Марья Павловна никого из своих настоящих родных так и не узнала. Это была совсем особая новая жизнь.
Чтобы сохранить ребенка, Марье Павловне, не обладавшей сильным здоровьем, пришлось лечь в больницу. Эта больница стала для издерганной Марьи Павловны кошмаром наяву. Та ее природная чувствительность, которая и так создавала из жизни Марьи Павловны хождение по горящим угольям, обострилась во время беременности, и каждое слово, и каждая мимика чужих вокруг стрелами огненными вонзались в Марью Павловну и долго потом сводили с ума болью ран от невытолкнутых ею из себя наконечников с отравой недоброжелательства. Раны эти гнили и ныли по ночам, убивая всякую возможность сна. Шумело в ушах от ненависти к боли и ее создателям. Зарождался в горле звук «а-а-а», того отчаяния, для выражения которого хватаются руками за голову и орут, как придется, и которому нельзя дать выход ночью в многоместной душной зимней палате с беременными женщинами.
