— Да. Боюсь, ему ещё придётся научиться делать это более быстро и хладнокровно. Там, где он работает, это — единственный способ выжить.
— Я бы не смог, — пробормотал Джон, задумавшись. — Видишь ли, всё дело в том, что у меня очень маленький выбор. Я или должен уйти, или выполнить это задание. Ведь легче заданий не будет, верно? Я же знаю, что говорят о Брае и Джерри. Никто здесь не знает, что они наши. Наверно, это условие работы под прикрытием, и Рикс, беря меня в штат, с самого начала планировал для меня что-то вроде этого. Но я, как подумаю, что всю жизнь на меня будут коситься как на врага, и даже своей жене и своим детям я не смогу сказать правды… Это слишком тяжело, считаться Иудой.
— Иудой? Да уж, такого и врагу не пожелаешь. Подвиг высшего смирения — это слишком тяжёлый крест.
— О чём ты говоришь? — поднял голову Джон.
— Да просто вспомнилось… Есть одна неканоническая гипотеза относительно Иуды. Согласно ей Иуда должен был предать Христа, чтобы Христос мог умереть и воскреснуть. Он сам выбрал среди своих учеников самого сильного, чистого и посвящённого, потому что жертвенный Агнец должен был быть заклан твёрдой и верной рукой, и Иуда, покорный своему Учителю, свершил этот подвиг высшего смирения, приняв на себя вечный позор и унижение. Этот подвиг безвестен и потому величие его беспредельно.
— Это правда?
— Никто не знает. В это можно только верить.
— А ты веришь?
— Скажем так, мне нравится эта легенда, потому что меня восхищает способность к самопожертвованию. Иногда это очень помогает в жизни. Меня ведь тоже никто не считает национальным героем, верно?
— Пожалуй, — кивнул Джон, глядя в окно. — Это действительно красивая легенда, но слишком печальная и даже… жуткая.
И нет в мирах страшнее доли
Того, кто выпил скорбь до дна,
Кто предпочел причастье соли
Причастью хлеба и вина…
Джон удивлённо взглянул на Фарги.
— Это не Хайям?
— Нет, мой бедный неуч, — улыбнулся тот. — Это Максимилиан Волошин. Но давай прервём экскурс в область неисчерпаемых символов христианства и вернёмся к нашим баранам.
— Скажи, — тихо произнёс Джон. — А сейчас можно снова встретиться с тем парнем, который приносил деньги?
— Послушай, я не хочу, чтоб ты, поддавшись внезапному настроению, влезал во всё это, — нахмурился Фарги. — Я рассказал тебе красивую сказку, а ты решил, что можешь стать мучеником идеи?
— Я решил, что мне, наконец, пора занять своё место в группе, — Джон постарался как можно твёрже взглянуть в глаза Фарги. — Ты прав, если я отступлю сейчас, то буду отступать всегда.
— Это не тот случай…
— Кто-то должен это сделать, и я подхожу лучше всех. Ты думаешь, мне будет легче, если кто-то другой возьмёт на себя этот груз? Или думаешь, я не смогу это выдержать?
— Сможешь. Пожалуй, из всей группы только ты и сможешь, — уверенно сказал Фарги.
— Почему? — смутился Джон.
— Ты нечестолюбив, малыш. Брай наводит ужас на врагов, но ему нравится мрачное величие его образа. Джерри мечется, страдая оттого, что вынужден отнимать чьи-то жизни, но у него душа Воина. А ты много можешь и много делаешь, не требуя наград. Это дар, Джонни, хотя он ведёт скорбной дорогой. Я прошу тебя, обдумай всё ещё раз. Я не хочу, чтоб ты потом жалел о своём решении. Если ты скажешь «нет», никто не упрекнёт тебя в этом, ни я, ни ребята.
— Я скажу «да», Фарги, — кивнул Джон, чувствуя, как ломается его жизнь, и рушатся его надежды. И всё же он был уверен, что делает правильный шаг.
— Дай бог… — прошептал Фарги. — Я найду этого типа и устрою ему выволочку за то, что он выложил деньги тебе на стол. В следующий раз он принесёт их в конверте. Держись с ним понаглее, можешь не скрывать того, что ты о нём думаешь, они это уважают.
— Когда?
— Пока не знаю. Мне нужно время, чтоб найти его. Но до завтра ты можешь передумать.
— Я не передумаю.
В тот миг Джон был горд собой и своим решением, и он не понимал тогда, отчего его друг так мрачен. Ведь они вместе задумали эту операцию, и теперь она осуществится. Но позже он понял, что Фарги уже тогда ощущал свою вину за то, что так легкомысленно толкнул его, Джонни, на столь тяжкие испытания. Он предчувствовал, как трудно ему придётся на этом однажды избранном пути, но он знал, что Джон выдержит это. И он оказался прав.
— Ты когда-нибудь жалел об этом? — спросила я, перебирая газеты, которые он дал мне посмотреть.
— Только один раз, — ответил Джон, стуча по клавишам компьютера Рикса. — Когда мои дети пришли из школы домой и сказали, что им стыдно иметь такого отца, — он остановился и посмотрел на меня. — Отец одного из их одноклассников работал тогда в отделении и имел слишком длинный язык. Вот тогда я проклял всё, и Фарги в том числе. Я не знал, что делать, что им сказать. А они развернулись и молча ушли к себе в комнату. Дина едва не в истерике требовала, чтоб я всё им рассказал, но я не мог. Это же дети! Вдруг расскажут ещё кому-то.
— И что ты сделал?
