— Это вчетвером-то? — насмешливо прищурился Грицай. — По всему видать, что ты, командир, не слишком-то и опытен в дамских делах. Вчетвером мы ее только еще больше напугаем. К женщине нужно искать подход иначе — один на один. Вот тогда и будет результат.
— Вот ты и будешь искать к ней подход, — сказал Васильев Грицаю. — А мы тем временем займемся мужчинами.
— Могу и я, — согласился Грицай. — Почему бы и нет?
Допрашивать задержанных накануне боевиков, или кто они были на самом деле, решили втроем. От таких допросов обычно было толку больше, чем от допросов один на один. Бомбардируя подозреваемого вопросами и репликами, смершевцы выводили того, кого допрашивали, из себя, не давали ему сосредоточиться и собраться с мыслями в поисках нужного ответа. Каким бы умелым и злобным ни был допрашиваемый, он в этом случае обычно терялся и зачастую вольно или невольно выдавал весьма ценную информацию.
Вот и сейчас смершевцы решили поступить так же. Но тут Васильева осенила неожиданная идея.
— Какого лешего мы будем допытываться у них, кто они такие на самом деле! — сказал он. — Ведь, я так думаю, они будут врать до последнего — пока мы их основательно не припрем к стенке! А у нас на все эти дела нет времени.
— И что ты предлагаешь? — не понял Егор Толстиков.
— Ведь есть же у нас эти двое, которые сдались нам в лагере! — пояснил Васильев. — Сыч и Башмак! Вот давайте и покажем им всех наших восьмерых задержанных! Каждого по очереди. Может так случиться, что они их знают. А коль так, то и мы будем о них заранее знать — перед тем как их допрашивать.
— А и вправду! — сказал Кожемякин. — Хорошая идея!
И Сыч и Башмак с готовностью согласились помочь смершевцам в таком деле. Показывать им подозреваемых решили по одному.
Показывали задержанных Сычу и Башмаку тайно — так, чтобы подозреваемые ни о чем не догадались. Сама процедура опознания была простой. Сыч и Башмак притаились за стеклянной, задернутой занавеской дверью, и мимо этой двери неторопливым шагом проводили задержанного. И, пока его вели, Сыч и Башмак должны были его рассмотреть. Вот и весь процесс опознания.
Первым провели высокого белобрысого парня. Когда его завели в помещение, где его должны были допросить, и закрыли за ним дверь, Васильев подошел к Сычу и Башмаку.
— Ну и что? — спросил он. — Знаком вам этот человек?
— Вроде бы да, — не слишком уверенно произнес Башмак.
— Что значит «вроде бы»? — нахмурился Васильев. — А если точнее?
— Это Рыбак, — сказал Сыч.
— Кто он такой? — спросил Васильев.
— Рыбак его кличка, — пояснил Сыч. — Он, кажется, литовец. Обучался в диверсионной школе вместе с нами. Так-то мы с ним почти не общались, но в лицо запомнили.
— Еще что вы о нем знаете? — спросил Васильев.
— Ничего, — ответил Сыч. — На тех, кто пытался друг с другом общаться слишком тесно, немцы смотрели с подозрением. Могли отчислить или даже расстрелять.
— Понятно, — сказал Васильев. — У меня еще такой вопрос. Скажите, а на каком языке вас в лагере обучали?
— Кого как, — ответил Сыч. — Поляков — на польском, тех, кто раньше воевал в Красной армии, — на русском, остальных — на немецком.
— А этого Рыбака? — спросил Васильев.
— Его — на немецком, — подумав, ответил Сыч.
— Точно, на немецком, — подтвердил Башмак.
— На немецком — это хорошо… — в задумчивости проговорил Васильев.
Он знал немецкий язык, и довольно-таки неплохо. Сразу же после школы он поступил учиться на учителя иностранных языков и даже успел окончить два курса, а потом началась война. Его призвали и, когда он сказал, что знает немецкий язык, определили в разведку — в переводчики. Он участвовал в допросах тех, кого советские разведчики брали в плен. Это его не устраивало, он хотел на передовую и то и дело писал командирам по этому поводу рапорты. Но каждый раз такие рапорты ему возвращали. Воюй, дескать, там, где тебе приказано. Начальство можно было понять — знатоков немецкого языка в Красной армии было немного, а нужда в них была немалая, и потому каждый из них был на особом счету.
Когда был создан Смерш, Васильев написал еще один рапорт о переводе в это подразделение. И, к его немалому удивлению и огромной радости, его туда перевели без особых проволочек. Начальство сказало, что в Смерше знатоки немецкого языка нужны еще больше, чем в разведке.
…Тот, кого назвали Рыбаком, сидел напротив трех смершевцев и смотрел на них внимательным, цепким и злобным взглядом. «Вот ведь как смотрит — по-волчьи! — подумал Васильев. — Идейный, видать! А потому и упираться будет до последнего! Ладно, поглядим…»
— Вот что ты мне для начала скажи, литовец Рыбак! — произнес Васильев по-немецки. — Как ты оказался в лагере? За какие такие провинности? И для чего ты захотел стать диверсантом?
Рыбак, понятное дело, не ожидал ничего подобного, на то у Васильева и был расчет. Он не ожидал, что к нему обратятся по-немецки, не ожидал, что назовут его прозвище и национальность. Он дернул головой, его волчий взгляд притух, в глазах появилась растерянность, какая всегда бывает у человека, когда он не знает, как ему быть дальше.