И он дал команду открыть огонь. Бой был недолгим, да и как ему быть долгим? Красноармейцев было больше, к тому же позиции у них были намного выгоднее. Стрелять сверху вниз сподручнее, чем снизу вверх. И гранаты кидать сверху вниз тоже намного удобнее.
— Не стреляйте! — сквозь пальбу раздался крик снизу. — Сдаемся!
— Прекратить огонь! — скомандовал Лукашевич.
Он, может, и не отдал бы такой команды, но у него имелся приказ — по мере возможности схватить кого-нибудь живым. В том случае, конечно, если этот самый кто-то будет обнаружен вблизи склада с оружием. А сейчас таких личностей было едва ли не целый взвод. Или что от того взвода осталось…
— Поднимайся по одному! — приказал Лукашевич.
Поднялись лишь четверо, да и то двое из них оказались ранеными.
— А что же остальные? — спросил Лукашевич. — Стесняются?
— Сходи и проверь сам, если желаешь, — ответил один из пленников на чисто русском языке. — Может, и уговоришь их подняться…
Лукашевич отправил нескольких бойцов вниз разведать, что к чему. Вскоре бойцы вернулись. Один из бойцов выразительно скрестил руки, а затем развел их в стороны. Это означало лишь одно — никого в живых внизу не осталось.
— Что, не удалось уговорить? — желчно усмехнулся пленник.
— Ты же русский, да? — не вытерпел старшина Молодцов. — Как же ты так-то?.. А?
— Что, будешь читать мораль? — все с той же самой усмешкой спросил пленник. — Пошел бы ты со своей моралью… Хотел бы я видеть, как бы ты сам повел себя на моем месте… Ничего, может, еще и окажешься на моем-то месте. Война пока не кончилась… — Он помолчал и сплюнул себе под ноги: — Можешь стрелять в меня, если хочешь. Сегодня твой праздник. А мне все едино: что живой я, что мертвый. Мертвому — даже лучше. Мертвый морали не слышит.
Из пленников еще лишь один оказался русским, остальные же двое русского языка не понимали.
— Французы они, кажись, — сказал желчный пленник. — Так что не шибко старайтесь — не поймут они вас.
— Вот ведь как! — искренне удивился старшина Молодцов. — Занес сюда черт еще и французов! Где Франция, а где Польша!
— Нет больше ни Франции, ни Польши, — мрачно сказал пленник. — Ничего не осталось на земле…
— Ладно, — махнул рукой Лукашевич. — Вы-то для чего поперлись в этот овраг? За оружием, что ли?
— За ним, — неохотно ответил пленный. — Велено было прихватить с собой малость взрывчатки.
— Для чего? — спросил Лукашевич.
— А я откуда знаю? — угрюмо сказал пленник. — Нам приказали, мы пошли. Кто же знал, что вы окажетесь шустрее?
Двух раненых пленных, как могли, перевязали и до поры до времени оставили под охраной нескольких бойцов. Остальные бойцы спустились в овраг — искать припрятанное оружие.
— Может, покажешь, где именно спрятано оружие? — спросил Лукашевич. — Чтобы нам не рыть землю понапрасну. Если покажешь, то, думаю, тебе зачтется.
— Можно и показать, — равнодушно произнес пленник. — Порадовать советскую власть напоследок…
Всевозможного оружия оказалось в схроне много. Предстояло немало мороки, чтобы его откопать и вывезти в город. Но морока морокой, а результат того стоил. Не будет у диверсантов оружия — не будет и стрельбы, взрывов и поджогов. А будет мирная жизнь.
Допрос пленников, захваченных в лесу, дал смершевцами немало ценной информации. От двух плененных французов, впрочем, никакого толку добиться не удалось, и не потому, что они не желали отвечать, а по той причине, что никто из смершевцев французского языка не знал, да и в штабе переводчика с французского не имелось.
— Брешут французишки, — сказал пленный русский — тот самый, который вел в лесу диспуты со старшиной Молодцовым и старшим лейтенантом Лукашевичем. — Русского языка, допустим, они и вправду не понимают, а вот немецкий — должны понимать. Команды-то нам в лагере отдавали по-немецки.
— Ладно, разберемся, — сказал Васильев. — Но вначале разберемся с тобой. Ты-то что за гусь?
— Бескрылый я гусь, — усмехнулся пленный. — Обкорнали мне крылья, так что и не улетишь, даже если и захочешь. Привязали одним концом веревочку к моей гусиной лапке, а другой конец той веревочки держат в крепких руках. Такие вот дела.
— И кто же держит? — спросил Васильев.