Обязанность Зофьи Ковальчик была простой. Она должна была поселиться в Травниках и ждать. Чего или кого ждать? Ждать, когда к ней явится мужчина, который назовет себя Унтером и назовет ей пароль. А она должна будет сказать ему отзыв. Карл Унке сообщил ей и пароль и отзыв. А еще он сообщил ей адреса. Три адреса, которые она должна была запомнить. По тем адресам жили какие-то люди, но кто они — того Зофья Ковальчик не знала. Она должна была передать тем людям все то, что ей должен будет сообщить Унтер. Вот и все. Да, и еще получить за это деньги. Деньги ей также должен был передать Унтер.
Унтер приходил к ней всего три раза. Он ничего ей не говорил, сказал лишь, чтобы она была готова в любой момент принять от него какую-то важную информацию и передать ее куда следует. Насколько Зофья поняла, все эти три посещения были проверкой — на месте ли Зофья и не передумала ли она. Она была на месте, и она не передумала, потому что ей некуда было деваться. Один раз Унтер передал ей небольшую сумму. Вот и все.
— Вы сможете опознать Унтера? — спросил Васильев.
— Да, конечно, — закивала женщина. — Как мне его не опознать, когда он снится мне ночами? Он и еще Карл Унке. Я их боюсь… — И Зофья заплакала.
— Ох уж этот дамский пол! — поморщился Грицай. — Всё-то они плачут. По любому поводу. Дерутся врукопашную с диверсантами — плачут, на допросах опять же рыдают в три ручья. Сплошные слезы!
— Ну, это что! — сказал Толстиков. — У нас в запасе еще одна дама. Так что слезы, я так думаю, не кончились.
На это Грицай лишь вздохнул и развел руками.
Вторая арестованная женщина была не столь откровенна, как первая. Долгое время она не желала говорить ничего. Вначале она просто молчала, затем все же стала отвечать на вопросы, но отвечала нехотя, односложно, а главное, было понятно, что она говорит неправду.
— Вот что я вам скажу, уважаемая пани! — не выдержал наконец Грицай. — У нас мало времени, и разводить с вами антимонии нам недосуг. Не хотите нам ничего говорить, и не надо. Мы и без того о вас много чего знаем, а еще больше — догадываемся. Вот отправим сейчас вас в камеру, а дальше, как говорится, по законам военного времени… Еще и проситься будете, чтобы рассказать нам всю правду! А мы не пожелаем с вами разговаривать, потому что ваша правда нам будет без надобности. Так и пропадете. А зачем вам пропадать, такой молодой и красивой?.. Переведи эти мои слова во всех подробностях! — Семен взглянул на переводчицу. — Чтобы до нее дошло!
Но и после проникновенного монолога Грицая женщина все так же ничего не желала говорить.
— Вот ведь какая упертая дамочка! — развел руками Кожемякин. — Слушай, командир. А может, и вправду оставим ее на потом? Пускай посидит и подумает. В конце концов, мы еще не приступали к допросу Унтера. Унтер-то важнее, чем эта пани, кем бы она ни была.
— А может, нам ее показать Коломейцеву? — спросил Толстиков. — А вдруг он ее опознает! Может, у этой панночки есть какая-то страшная тайна, оттого она и боится говорить?
Позвали Коломейцева. Его не помещали в камеру, он находился в соседней комнате, сидел на стуле и дремал.
— Кажись, знакома мне эта красавица, — не слишком уверенно произнес Коломейцев. — Где-то я ее уже видел. Причем не один раз… — Он наморщил лоб, припоминая, и вдруг хлопнул в ладоши. — Точно, вспомнил! Ведь это же помощница коменданта лагеря! Личный секретарь Карла Унке! Так и есть!
— А ты не ошибаешься? — спросил Васильев. — Тут ошибиться нежелательно.
— Не ошибаюсь, — уверенно произнес Коломейцев. — Приходилось мне ее видеть в лагере. Красивая, в эсэсовской форме…
Возможно, Коломейцев и впрямь признал женщину. Но на всякий случай смершевцы решили подстраховаться и предъявить ее для опознания еще и Сычу и Башмаку. Благо оба они находились неподалеку, в подвале, наспех переоборудованном в камеру.
Башмак заявил, что он эту женщину раньше никогда не видел, во всяком случае, ее не помнит. А вот Сыч сказал совсем иное. Вначале он долго рассматривал женщину, а потом заявил:
— Где-то я ее видел. По-моему, в лагере… Ходила там такая — в эсэсовской форме… Постоянно находилась рядом с комендантом. Будто его помощница или, может, секретарь… Да, точно! Это она и есть!
— Ну? — спросил Васильев у женщины, когда процесс опознания был завершен. — И что скажете? Опознали вас как помощницу коменданта лагеря, Карла Унке. Худо ваше дело, барышня!
Женщина еще какое-то время крепилась, а потом навзрыд заплакала, уткнув лицо в ладони.
— Ну вот, — вздохнул Толстиков. — Что и следовало ожидать… И попробуй от нее чего-нибудь добиться в таком-то ее плачевном состоянии!
— А можно мне попробовать поговорить с ней? — спросила Татьяна Ткачишина. — Какие задавать ей вопросы, я знаю.
— Опять на женском языке? — вздохнул Васильев. — Отчего же нельзя? Попробуй. Нам выйти или как?
— Не обязательно, — ответила Татьяна. — Просто не вмешивайтесь в наш разговор. Если надо будет вмешаться, я вам скажу.
На это Васильев лишь развел руками и с нарочито отсутствующим видом стал смотреть в окно. То же самое сделали и трое остальных смершевцев.