Говорила Татьяна с женщиной на польском языке. Вначале женщина ничего не отвечала, лишь судорожно всхлипывала, затем стала отвечать — по одному слову, затем — по два, а потом и целыми фразами. Разговор длился долго, почти полчаса. Все это время мужчины молчали и смотрели в окно, лишь нервный Грицай целых три раза выходил, чтобы вдохнуть свежего воздуха и покурить.
— Она мне все рассказала, — наконец произнесла Татьяна. — Все, что нужно… Ее зовут Марына Орлик, она полька. То есть наполовину полька, мама у нее немка. Она и вправду была помощницей коменданта лагеря. Помощницей и еще — любовницей. Так она сказала… Оттого и боялась что-либо говорить. Она и сейчас боится, думает, что ее расстреляют. Я ее успокоила, как могла. Сказала, что никто ее расстреливать не будет. Я правильно сказала? — Татьяна вопросительно взглянула на Васильева.
— Правильно, — кивнул тот. — Хотя, наверно, судить ее все же будут. По новым польским законам. Ну, и что она еще сказала?
— Когда немцы собирались уходить из Травников, Карл Унке вынудил ее стать связной в подполье. Ну как вынудил — приказал. Деваться ей было некуда, она и согласилась. Унке заселил ее в квартиру, дал денег и велел ждать.
— Ждать, когда к ней явится Унтер? — спросил Васильев.
— Да, — ответила Татьяна. — Ждать, когда явится Унтер… Он приходил к ней трижды. Никаких конкретных поручений он не давал, лишь каждый раз напоминал, чтобы она была готова.
— Готова к чему? — уточнил Васильев.
— К получению конкретных указаний. Она должна была в точности передать эти указания неким людям. Диверсантам, как я поняла. Эти люди проживали по конкретным адресам, и она эти адреса знает.
— В общем, все по той же самой схеме, — сказал Грицай. — Что с Зофьей Ковальчик, что с этой коханкой. Так, кажется, звучит по-польски слово любовница? Вот ведь какие жгуты вьет жизнь! Мало того что помощница лагерного коменданта, так еще и коханка! Воюй с такими двуличными дамочками!..
— Что она сказала о Карле Унке? — спросил Васильев. — Она знает, где он сейчас?
— Говорит, что не знает, — ответила Татьяна.
— Ну, в этом-то я сомневаюсь! — заявил Грицай. — Как это так — не знает? Ведь коханка же! Должно быть, знает, но врет.
— Ладно! — после размышления произнес Васильев. — В общем и целом все тут ясно. И потому самая пора побеседовать по душам с Унтером.
— Я вам еще нужна? — спросила Татьяна.
— Пока нет, — ответил Васильев. — Унтер — никакой не поляк, а русский. Так что переводчик нам не требуется. Ты вот что — отдохни пока. Поспи. А то ведь умаялась.
— Что, так заметно? — улыбнулась Татьяна.
— Еще как, — сказал Васильев.
Татьяна ничего не ответила и вышла.
— Что касается твоей персоны, — сказал Васильев, пристально глядя на сидевшего перед ним мужчину, — то мы знаем, кто ты такой на самом деле.
— И кто же, по-вашему, я такой? — мрачно спросил Унтер.
Смершевцы тщательно готовились к этому разговору, и им казалось, что Унтер будет упираться, изворачиваться, ловчить, лгать — словом, вести себя так, как ведет себя большинство разоблаченных врагов. Тем более если это не просто враг, а двуличный враг. Он и фашистский пособник в лагере, он и вражеский диверсант, и к тому же бывший советский солдат, сознательно перешедший на сторону врага. Но, похоже, Унтер вовсе и не думал ни изворачиваться, ни упираться. Было очевидно, что он заранее наметил для себя линию поведения, но что это была за линия, в чем был ее смысл — того смершевцы не знали. Ну а если они этого не знали, то и самим им приходилось на ходу придумывать свою собственную линию поведения.
— Ты сам знаешь, кто ты такой, — ответил Васильев.
— И вы, значит, все обо мне знаете, и я о себе тоже все знаю, — усмехнулся Унтер. — Да и мне о вас тоже все ведомо. Все всё про всех знают… А тогда — что же вы от меня хотите?
— Чтобы ты ответил нам на один вопрос, — сказал Васильев.
— Это насчет Фукса, что ли? — Унтер в упор взглянул на Васильева.
— Угадал, — сказал Васильев. — Насчет него.
— Да тут и угадывать нечего. — Унтер все так же продолжал усмехаться. — Кто же вас интересует еще, кроме него? Со всеми прочими вы справились. Кого постреляли, кого законопатили. Остался лишь Фукс. Ну и еще кое-кто, но они не в счет.
— Ну вот и расскажи нам. — Васильев продолжал в упор разглядывать Унтера. Ему хотелось понять, почему именно так, а не как-то иначе он себя ведет. На что он рассчитывает? На что надеется?
— Это о Фуксе, что ли? — спросил Унтер с нарочитой ленцой и даже, как показалось Васильеву, с издевкой. — И чего ради я должен вам о нем рассказывать?
— Скажем, ради сохранения собственной шкуры, — вмешался в разговор Грицай. — Что, разве плохая для тебя цена? По-моему, самая подходящая.
— То есть если я вам все и во всех подробностях расскажу, то вы, может быть, оставите меня в живых, — сказал Унтер. — Если, конечно, это от вас зависит — жить мне или не жить. А если не расскажу, то… — Он сделал жест рукой, будто нарисовал в воздухе крест.