— Догадливый ты мужик, хоть и Унтер! — желчно произнес Грицай. — Все так и есть. Так что прямой тебе резон не играть перед нами всякие спектакли, а все рассказать напрямую, без утайки.
— Точно то же самое мне говорили и немцы, — сказал Унтер.
— Ну так и что же с того? — не понял Грицай.
— А какая тогда разница между вами и немцами? — лениво произнес Унтер и так же лениво потянулся, будто он находился сейчас не на допросе, а в деревне на завалинке и разговор велся не о его судьбе, а о каких-нибудь деревенских ежедневных делах.
— Вот ведь вражья душа! — ахнул Грицай. — Вишь, куда завернул! Сравнил нас с фашистами! Ну и сука же ты, как я погляжу!
— Разница, допустим, есть, — сказал Васильев, укоризненно взглянув на Грицая. — Мы русские, а не немцы. И ты тоже русский.
— Был когда-то русским, — скривился мужчина. — Теперь я Унтер. Сами знаете…
— Ну так припомни, что ты русский, — сказал Васильев. — Самая пора.
— Не будет разговора, лейтенант! — махнул рукой Унтер. — И не трогай меня за душу — она давно у меня бесчувственная. А может, даже и умерла.
— И мирных людей, которых понапрасну положит Фукс, тебе тоже не жаль? — спросил Васильев.
— Сказано же тебе — не касайся моей души! — Унтер даже не взглянул ни на Васильева, ни на остальных, демонстративно отвел глаза и стал смотреть в стену. Помолчав, произнес: — Если уж я попался в ваши руки, то кончайте этот концерт. Хоть прямо здесь, хоть выведите меня за порог. Мне все равно.
— Ну, как знаешь, — развел руками Васильев. — Твоя жизнь — тебе ею и распоряжаться. А Фукса мы и без тебя найдем.
— Ищите, если хотите. — Унтер равнодушно передернул плечами. — Мне все равно…
— Ну, и что будем делать? — спросил Васильев, когда Унтера увели. — Похоже, оборвалась наша ниточка. Ну или запуталась так, что и не распутаешь.
Долгое время все молчали. Каждый сейчас думал, как быть дальше, каждый искал выход из создавшегося положения.
— А что, если нам попытаться выманить Фукса из его норы? — предложил наконец Егор Толстиков.
— Это каким же способом? — не понял Грицай.
— Да способ-то имеется, — задумчиво произнес Толстиков. — Хороший старый способ… Называется — ловля на живца. Допустим, выпустим мы на свободу эту коханку Фукса. Наверняка Фуксу известно, что мы уничтожили и арестовали многих его помощников — в том числе и его бывшего секретаря. И вот она опять на свободе. Неужто он к ней не явится, чтобы разузнать, что и как? Я так думаю, что обязан явиться. А мы — тут как тут. Разве мы не проделывали раньше такую хитрую штуку?
— Ну так то — раньше, — со скепсисом сказал Грицай. — А сейчас это будет халтура.
— Почему же халтура? — не согласился Толстиков. — Если все как следует обдумать…
— Так тебе этот Фукс и поверит! — усмехнулся Семен. — Он хитрый лис. Как это так, скажет, взяли мою любовницу и помощницу, можно сказать, с поличным — и тут же ее отпустили! Уж не затеяли ли со мной хитрую игру? И приступит он тогда к этой своей бывшей зазнобе со всей серьезностью. А она все ему и расскажет…
— А может, и не расскажет. — Толстиков по-прежнему продолжал стоять на своем. — Если мы все ей, как полагается, объясним и проинструктируем ее, то, может быть, все и получится.
— А не расскажет, так ей же и хуже, — сказал на это Грицай. — Тогда Фукс ее просто пристрелит. На всякий случай. Ну или задушит, чтобы не было лишнего шума. Как бы там ни было, а пропадет бабенка. По нашей вине и пропадет. Нет, не годится твоя идея!
— Я согласен с Семеном, — сказал Васильев. — Идея для такого случая и впрямь неподходящая. Шита белыми нитками… Вот ты бы, Егор, на месте Фукса поверил бы, что мы ни за что ни про что взяли да и отпустили эту женщину?
— Наверно, нет, — вынужден был сознаться Толстиков.
— Вот то-то и оно, — вздохнул Васильев. — У кого еще есть идеи?
— У меня, — сказал Грицай. — Вот что я мыслю… А что, если нам подсадить к Унтеру каких-нибудь своих людей? И чтобы они у него что-нибудь постарались выпытать? Тонко, ненавязчиво, как бы между прочим… Придумаем для этих людей подходящую легенду, как следует проинструктируем их… Вдруг да что-нибудь с того да получится? Это перед нами Унтер строит из себя этакую трагическую личность, а на самом-то деле он обыкновенная шкура. А если шкура, то, стало быть, и боится за свою жизнь. Шкуры все боятся за свою жизнь. Перед нами он кочевряжится, а перед людьми, глядишь, и развяжет язык. Ну и как вам идея?
— Можно, конечно, попробовать, — сказал Васильев. — Тем более что и подходящие люди для этого у нас под рукой имеются. Сыч и Башмак. Вот пускай они и попробуют. Объясним им, что к чему, растолкуем… Думаю, они согласятся. На такое дело требуется добровольное согласие, иначе игру можно и не затевать. Правда, времени у нас для таких игрушек маловато. Но, думаю, одну ночь для этого мы выкроим. Тем более что ночь уже на подходе.
Все невольно взглянули в окно. За окном опускались на землю летние сумерки.