Мы сделали последний рывок. Да, мы поднялись в последнюю атаку и двинулись вперед по всему фронту. Никто не остался позади, никто не пытался отсидеться в окопах. Мы бежали по заснеженному полю до кромки леса. Мы стреляли в ошарашенных врагов, не давая им и секундной передышки, мы преследовали их по пятам, и не было пощады никому. Мы гнали латышей по полю, как кроликов, сжигая каждый дом, уничтожая мосты, срезая телеграфные столбы. Мы бросали их трупы в колодцы, а сверху для верности кидали ручные гранаты. Мы убивали всех, кто попадал в наши руки, мы сжигали все, что можно было сжечь. Наши глаза налились кровью, и не осталось жалости в наших сердцах. Земля стонала под ногами наших бойцов. Там, где мы прошли, оставались руины, полыхали пожарища, и спаленные дома казались черными гнойными язвами на окровавленном снегу (Hamilton, 1982: 340).
В этих историях, сочетающих в себе национализм, жестокость, воспевание боевого товарищества и пугающие мужские сексуальные фантазии, насилие восхвалялось за способность очистить и освободить мужчину от удушающей морали цивилизованного общества (Theleweit, 1987; 1989). «Фрайкоры» убивали и насиловали без счета, однако теории этнических или политических чисток не создали. Врагов в их представлении следовало запугивать, отгонять, порой истреблять, но само понятие «врагов» оставалось чисто геополитическим: чаще всего это были поляки и народы Прибалтики, по мирным соглашениям 1918 г. получившие собственные государства. Встречался и антиславянский расизм, однако фигура «жидобольшевика», центральная для нацистской демонологии, почти не появлялась. Нигилизм, пронизывающий эту литературу, был характерен и для послевоенного изобразительного искусства. Левые художники, как Георг Гросс, изображали гротескные батальные сцены, обличая войну; правые, напротив, порождали мрачные образы бесчеловечной силы, прославляя воина как эффективный инструмент современной машины войны.
Послевоенный парамилитаризм, быть может, умер бы своей смертью, если бы его не подогрели события 1923 г., когда французские и бельгийские войска заняли долину Рейна, требуя выплаты репараций. Это породило вторую волну нацистских новобранцев — юношей из «домашнего поколения», особенно с этих оккупированных территорий (т. н. «нацисты приграничья»), а также «государственников», детей чиновников и военных, уверенных, что Веймар не хочет защищать усеченные и раздробленные немецкие земли. Они также покушались на формальную монополию государства на военную силу: ходили в форме, порой даже стреляли в оккупантов, но по большей части устраивали шествия и били «коллаборантов». Борьба не увенчалась успехом — французы так и не ушли, однако это яростное сопротивление вызвало у немцев значительную поддержку. Именно эти две волны — «из приграничья» и «государственники» — составляют почти половину респондентов Абеля. Третья волна новобранцев последовала в конце 1920-х: это были в основном молодые рабочие, разочарованные политическим и экономическим застоем Веймара. По большей части они не отрицали, а расширяли и усиливали взгляды предыдущего поколения: более агрессивный национализм, в том числе вражду к демократии и социализму (Merkl, 1975: 68–89, 139; ср. Diehl, 1977; Grill, 1983). Для всех трех волн был очень важен парамилитаризм. Вплоть до захвата власти большинство членов нацистской партии были участниками боевых отрядов.
«Фронтовой миф», мифы о «ноже в спину» и о неблагодарности Веймарской республики в конце 1920-х получили широкое распространение. Последнее было ложью, пишет Бессель (Bessel, 1988): солдат, вернувшихся с войны, по большей части чествовали как героев. Возможно, этот миф подпитывала явная военная слабость республики. Однако из эссе, опубликованных Абелем, видно, что нацисты-ветераны тепло вспоминают о войне; военная дисциплина, строгая иерархия, уравновешенная чувством боевого братства, отвечала их личным и национальным устремлениям:
