В своей речи в Рейхстаге в мае 1932 г. Грегор Штрассер двинулся дальше: он предложил нацистскую программу общественных работ, финансируемую через «длинные кредиты». За этим предложением стояла радикальная программа Отдела экономической политики НСДАП, включавшая в себя повышение налога на сверхдоходы. Гитлер не желал публиковать эту программу, опасаясь, что она рассорит его с крупными промышленниками, — лучше подождать с этим до прихода нацистов к власти, говорил он главе отдела (Turner, 1984). Однако обещания Штрассера были опубликованы во время следующей избирательной кампании — и принесли ему большую популярность. Придя к власти, нацисты действительно исполнили многие из этих обещаний. Главной целью нацистов было финансировать перевооружение, однако инвестиции в тяжелую индустрию естественным образом сокращали число безработных. Предвыборные лозунги «работа и хлеб» и «право на работу» также нашли себе место среди национально-этатистской риторики: «национально-экономическое самоопределение — международный капитал не сможет больше решать, смогут ли немцы работать и жить» (Childers, 1983: 148–153, 246–248). Риторика, привлекательная для многих — и не пустая риторика.
Официальная германская статистика гласила, что в период правления нацистов безработица в Германии резко сократилась. Многие принимают это за истину. Некоторые историки экономики смотрят на эти цифры скептически. Возможно, безработица сократилась, но не так уж сильно (Silverman, 1988). Однако других цифр у нас нет, и, поскольку после 1933 г. самоорганизация рабочих вне нацистских объединений прекратилась, у безработных практически не осталось шансов узнать, сколько их. Кроме того, многие из них получили искусственные рабочие места — начали трудиться на украшении и благоустройстве немецких городов. Поэтому победа над безработицей лишь казалась основным достижением нацизма. Однако нацистская власть в самом деле оказывала на экономику более положительное влияние, чем большинство современных ей европейских правительств — по крайней мере, до 1938 г., когда перегрев экономики стал очевиден. Великая депрессия подстегнула нацистов и заставила их наполнить понятие «производительного социализма» конкретным смыслом. В отличие от них, большинство правых капиталистов и левых марксистов верили в законы капиталистической экономики — и ничего не делали. Социалисты предавали своих сторонников-рабочих чаще, чем нацисты своих (некоторые социалисты также защищали кейнсианскую модель экономики, однако не встречали понимания у своих лидеров). Нацисты отвергали первичность материальных сил, не верили в законы капитализма — и это позволило им первыми создать некий кейнсианский, милитаристский вариант национал-этатизма. Депрессия им в этом помогла — однако справились со своей задачей они именно потому, что были фашистами, а значит, считали, что эта задача им по силам.
Бруштейн (Brustein, 1996) особенно подчеркивает, что рабочие откликались на обещания нацистов дать им работу. Однако, говоря о причинах присоединения к СА, мы уже обнаружили, что личные материальные интересы респондентов часто звучат в более широком националистическом контексте: свое гарантированное рабочее место респонденты воспринимали как элемент национального возрождения. Снова и снова, в одной речи за другой, Гитлер повторял: в центре внимания нацистов — не повседневные бытовые вопросы, а «гигантская новая программа», «новое видение», «высокий идеал», который поможет преодолеть общественные разногласия (Kershaw, 1998: 330–332). Социалисты в Германии, как и в других странах межвоенного периода, часто совершали одну и ту же ошибку — полагали, что классовая и национальная идентичность несовместимы. С этим не могла согласиться добрая половина немецких рабочих. Они гордились тем, что они рабочие —
Разумеется, нацисты были не в силах действительно преодолеть и снять классовый конфликт, как обещали. Половина их верхушки считала, что эту задачу лучше всего отложить на потом — после того, как нацистская партия как следует утвердится у власти. Консервативные нацисты, как Геринг, уговаривали Гитлера идти к власти, примирившись с капиталистами и прочими реакционерами. Свести с ними счеты можно будет и потом. Радикальный Геббельс колебался. Социалистом он не был, но ненавидел капитализм, ибо верил, что у основ его стоят евреи, а исцеление от него придет через «жертвенный дух, берсеркерскую верность свободе, которая спит в пролетариате, но однажды проснется». Этот дух, полагал он, можно использовать не в классовой, а в национальной борьбе. Сам Гитлер ясно высказал свои взгляды в споре с Отто Штрассером (самым левым в нацистской верхушке):
