Он вытащил из кармашка фрака белоснежный платок с вензелем князя Килиани. Не обнаружив ничего важного, засунул его обратно и полез в карман жилетки — пусто. Презрев определенные неудобства, Курекин исследовал карманы брюк. И вот оттуда он выудил листок бумаги, сложенный вчетверо. Пока он не знал в чём его ценность, но чувствовал, что наконец наткнулся на важную улику, аж волосы на голове зашевелились. Письмо было написано на нормальном русском языке. Писала княгиня:
Севастьян Андреевич! Я знаю, что вы преследуете моего мужа по поводу его долгов вашему банку. Я бы их оплатила из своих средств, но князь всё вложил в своё предприятие, которое пока не дает дохода. Он просил вас, умолял дать отсрочку. Прибыль будет, и она покроет расходы с лихвой! Тем не менее, вы неумолимы! Я вынуждена использовать метод, противный моей натуре, а именно — шантаж! У меня просто нет иного выбора. В моих руках оказался документ, доказывающий ваши связи с масонами. Более того, финансирование ложи. Не спрашивайте, откуда он у меня. Но с учетом запрета их деятельности в Российской империи, уверена, разглашение этой информации вам совсем невыгодно. Прошу дать моему мужу отсрочку по оплате долгов, иначе мне придется дать этой бумаге ход.
— А вот и наш безвинный банкир Бобрыкин… Любопытно. — Курекин сложил письмо. На случай если оно отравлено, следователь спрятал послание между чистыми листками бумаги с вензелем клуба. — Итак, предположим Бобрыкин прочитал письмо. Чтобы себя обезопасить, отравил княгиню. Зачем тогда положил его обратно в карман, раз оно однозначно компрометирует? Мы ведь его обнаружили бы рано или поздно. Возьмем другой вариант. Бобрыкин знал откуда-то о документе, который раздобыла княгиня. А письмо она передать не успела, и он о нем не подозревал. Третье предположение. Кто-то травит княгиню. Письмо она передать не успевает. Бобрыкин не в курсе… М-да… Но мотивчик наконец появился. И серьезный мотивчик.
Принадлежность к масонской ложе, по большому счету, не являлась большим преступлением. После принятия в 1822 году императором Александром Первым указа о запрещении масонства много воды утекло. Нынче на те тайные сообщества, члены которых особо не шалили, смотрели сквозь пальцы. И по большому счету они тайными не были — об их деятельности знали, нарушений не находили. Вот когда обнаруживали, тогда уж принимали меры. Совсем другое дело — финансирование. Тут могли появиться реальные проблемы. Стоило лишь отправить анонимное послание куда следует.
Это мотив. Возможность, в принципе, у Бобрыкина существовала, ведь никто особо друг за другом не следил. Он по-джентельменски мог налить шампанского княгине и сыпануть яду. Также банкир постоянно крутился рядом с Радецким, что тот подтверждает своими показаниями. Зачем травить Германа Игнатьевича? Тем более, они довольно дружны? Мало ли. Вдруг подозревал, что тот мог что-то заметить. А может для отводу глаз.
Собравшись покинуть библиотеку, Курекин еще раз окинул ее взглядом. Хорошо бы книги умели говорить — сколько интересного рассказали бы, но их показания были безмолвными. Не услышать, не понять. Следователь посмотрел на пол. И в этой комнате тоже толстый ковёр заглушал шаги. Люди могли передвигаться совершенно беззвучно.
В дальнем углу что-то блеснуло. Пётр Васильевич подошел поближе. На ковре, возле самого шкафа валялась темная пуговица. Сразу её и не заметишь, но в определенном ракурсе свет от лампы падал так, что глаз улавливал еле заметный блеск. Курекин подобрал пуговицу и вернулся к княгине.
— Нет, точно не от её одежды. Тут все на месте. — Курекин еще раз сравнил пуговицы. — И не от фрака. От жилетки. Надо бы осмотреть, у кого не хватает. Но на жилетке не всегда увидишь. Не расстегивать же господ… и дам — они у нас тоже сегодня в мужском. Спросить в лоб? «Господа, у кого не хватает пуговицы?» Понятное дело, подчинятся. Ну и что это докажет? Зашел человек в библиотеку. По оторвавшейся пуговице не скажешь, когда. Да и травили княгиню, видимо, не в этой комнате.
Улику, которая по сути ничего не доказывала, Пётр Васильевич положил в сооруженный им кулёк из всё той же бумаги с вензелем. Теперь в библиотеке на одном столике перед телом княгини лежал фолиант. На другом стояли бокалы, из которых пили Вера и Герман Игнатьевич, открытые бутылки, письмо Бобрыкину и кулёк с пуговицей. Курекин снял перчатки и положил их рядом. Он очень сомневался, что страницы фолианта пропитаны ядом — на коже княгини уже были бы видны изменения. Насколько успел узнать следователь от врача, который сумел его вылечить, смерть человека вовсе не останавливает действие новоизобретенного яда. Поэтому, если хотят замаскировать способ убийства, заодно используют и этот.
Конечно, княгиня могла и не успеть дотронуться до страниц. Если существует два, а то и более, разрозненных убийств, не соотносящихся друг с другом, то при помощи фолианта хотели отравить одного человека, а цианидом совсем иного.
