У Курекина голова пошла кругом. Ему отчаянно хотелось, чтобы все шесть преступлений и два покушения оказались связаны, и виновен был кто-нибудь один. Да, получится, что этот монстр находится в соседней комнате. Впрочем, так и ловить проще — вот он, здесь, голубчик!
На этой идеалистической мысли Пётр Васильевич покинул библиотеку. В столовой за время его отсутствия оживление спало — сказывалась усталость. Ольга Михайловна дремала на оттоманке. У нее в ногах с закрытыми глазами сидел Герман Игнатьевич. Иногда он их открывал, встряхивал головой и пытался заставить себя бодрствовать. Фёдор стоял на страже возле двери. Графиня Сиверс спала на второй оттоманке. Сам граф сидел на стуле у стола и медленно попивал коньяк. Бобрыкин на другом конце стола доедал селедку под каким-то горчичного цвета соусом. Каперс-Чуховской пристроился на стуле возле стены и клевал носом. Свешников, как и Сиверс, пил коньяк, закусывая засахаренными лимонными дольками. Он был бодр, видимо, от того, что уже успел поспать ранее. Герцог де Шоссюр, нахмурившись, стоял возле окна. Он слегка отодвинул портьеру и смотрел на стекавшие по стеклу капли — дождь не прекращался.
— Я ждать вас, — герцог заметил вошедшего в комнату следователя. — Дамы хотеть переводить, но спать.
— Не страшно, — отмахнулся Курекин. Какую бы неприязнь у него ни вызывал монегаск, сначала придется поговорить с Бобрыкиным, прервав его трапезу. — Покамест отдыхайте, ваша светлость.
Герцог, видимо считавший всё происходящее весьма раздражающим происшествием, громко вздохнул и отвернулся обратно к окну. Следователь хотел было попросить его отойти, вспомнив про выстрел, убивший в этом самом месте Золотилова, но сдержался. Окно закрыто, да и вряд ли кто-то смог бы при такой погоде попасть в цель…
— Господин Бобрыкин, прошу извинить, но я хотел бы поговорить с вами, — обратился Курекин к банкиру. — К тому же, переводить герцогу категорически некому.
— Я могу-с по-французски, — заплетающимся языком предложил свои услуги штабс-капитан, услышавший слова следователя. Однако Курекин не сомневался, что Свешников сейчас и на родном языке с трудом сформулирует мысли.
— Пойдемте, Пётр Васильевич. — Бобрыкин положил в рот еще один кусок селёдки, запрокинул туда же рюмку водки, вытер рот салфеткой. — Нас долг зовет, — пропел он на какой-то знакомый мотив и с кряхтением встал со стула, опершись о стол.
Банкир был пятидесятилетним мужчиной высокого роста, довольно грузный. Аккуратно подстриженная бородка и усы, очки в дорогой оправе и даже залысины, открывавшие высокий лоб, демонстрировали уверенного в себе, успешного человека. Одежду Бобрыкин заказывал в Лондоне, где держал собственного портного. Говорили, в том ателье не чураются делать заказы представители королевской семьи и другие английские аристократы. Не был Севастьян Андреевич чужд благотворительности: опекал Оренбургский театр и гимназию. Будучи родом из тех краев, видимо выказывал таким образом любовь к малой родине.
Вместе с Курекиным банкир прошел в гостиную и устроился в кресле, поставив возле оставленных с предыдущей беседы двух бокалов свой.
— Спрашивайте! — позволил он. — Вижу тут у вас коньячок. Прекрасно!
— Первый вопросец у меня, сами понимаете, про княгиню, царство ей небесное.
Севастьян Андреевич переложил бокал из правой руки в левую и перекрестился.
— И не говорите, кошмар!
— Вы с ней как познакомились? С ней, с её мужем? — спросил Курекин вкрадчивым голосом, решив начать издалека, а не прямо в лоб про долги и прочие недопонимания.
Той ночью лорду Реджинальду Монкрифу тоже пришлось бодрствовать. Послание из Лондона, в котором его просили ускорить опыты и перейти наконец к конкретным делам, заставило выйти на улицу. Дождь лил стеной. Стояла кромешная тьма — туман застилал тусклый свет фонарей. Найденный слугой экипаж подъехал к крыльцу дома, обдав брызгами от лужи. Монкриф чертыхнулся.
— Прости, барин! — извинился кучер, хотя по его заспанному лицу было видно, что он не сильно раскаивается.
Лорд залез в экипаж и замотал шарф посильнее. Ноябрьская погода его выматывала. Хотелось остаться дома у камина со стаканом доброго виски в руках. На столе бы лежала английская газета, стояли бы блюда с кусками бекона, пудингом, зрелым чеддером… На самом деле, в это время Монкриф попросту бы спал в теплой постели. И по большому счету он мог оставить дела до завтра. Но лишний раз появляться днем возле жилища Джона Батлера совсем не лучшая затея. После последнего визита в лабораторию ученого прошло всего четыре дня — слишком мало. На следующий день он к нему не ездил — следовало сделать перерыв подлиннее, да и повода не нашлось.
Монкрифа мучила мания преследования. Совсем недавно он вычитал в каком-то английском научном журнале статью об исследованиях Карла Людвига Кальбаумома. В них говорилось о паранойе — мании преследования, которую, изучив симптомы, с легкостью лорд обнаружил у самого себя. Однако в его ситуации сложно было бы избежать этого психического расстройства. Врагов и шпионов Реджинальд видел повсюду и старался путать следы.
