— Какой гранд кошмар! Да, в этом есть резон, — пробормотала она.
— Еще какой! С вашего позволения. — Курекин опрокинул рюмку с анисовой и поморщился: — Ядреная! — И отправил в рот крохотный кусочек хлеба с селедкой. — Доложу вам, Герман Игнатьевич, весьма удобные у вас закуски. Как говорится, на зубок. Ни резать, ни откусывать не надо.
— В том и суть, Пётр Васильевич, аперитивов и всяческих фуршетов! — с готовностью откликнулся Радецкий, смотревший на поедавших его яства гостей с нескрываемым обожанием.
— Ресторанчик бы нам открыть, я настаиваю, — встрял Бобрыкин. — Никто вас на кухне кашеварить не заставляет. Так, общее управление и составление меню, в чем вы мастак!
— И тем не менее, вернемся к нашему делу, — торопливо произнес Сиверс. — По англичанам понятно. Четыре преступления на них, а также покушение на Севастьяна Андреевича, а по большому счету и на всех нас в клубе. Про убийство моего сводного брата поговорим, Пётр Васильевич, тет-а-тет. То дело сугубо личный характер носит. Однако у нас остается смерть княгини и покушение на нас с Германом Игнатьевичем. Я себя все же не исключаю.
— Себя можете исключить, — Курекин утер бородку салфеткой. — В вашем бокале никакого цианиду не обнаружили. Сведения уже получены точные…
Разговор прервал слуга, доложивший, что в столовой накрыли к ужину.
— Прошу, дамы и господа, пройдемте, — пригласил Герман Игнатьевич. — Успеется получить ответы.
Гости составили тарелки на столы; кто сидел — повставали. Слуга распахнул смежные двери в большую столовую. Обслуга, как положено, выстроилась вдоль стены. Свет от люстры, висевшей прямо над столом, отражался в начищенных до первозданного блеска приборах. В камине уютно потрескивали дрова. По обыкновению, возле каждой тарелки стояли карточки с именами гостей. Про Свешникова Герман Игнатьевич не подозревал, но шустрый Ваня, услышав, что того не будет, заранее убрал карточку с именем штабс-капитана, лишние приборы, бокалы и сдвинул стулья. Прорехи как не бывало — никаких изъянов.
Когда гости расселись, всем раздали новые списки блюд.
— Как видите, перво-наперво, у нас выбор супов. Прошу: борщ с ушками. Начинены ушки грибами с обжаренным луком и говядиной. Суп-пюре из кур с гренками. И суп-пюре из раков. Хлеб белый и черный, гренки.
— Герман Игнатьевич, родимый, а если по половничку каждого отведать? — попросил Каперс-Чуховской, памятуя о совете докторов худеть. В ином бы случае просил бы по два.
Остальные не стали следовать его примеру, хотя Афанасий Никифорович был уверен, что в душе каждый желал бы отведать все три супа.
После супов со стола убрали суповые тарелки, и перед подачей горячего Курекин решил взять слово. Он встал и подошел к краю стола. Прямо напротив него сидел хозяин дома. Всех гостей теперь было хорошо видно. Бобрыкин дегустировал белое вино, Каперс-Чузовской вдыхал ароматы коньяка, дамы и герцог пили шампанское, Герман Игнатьевич и Фёдор пока свои бокалы не трогали, а Сиверс задумчиво смотрел на красное, барабаня длинными тонкими пальцами по хрустальному фужеру.
— Честно признаюсь, сначала я грешил на другого человека, — заговорил Курекин, и все взоры обратились на него. — Меня запутали собственные размышления. Я искал мотив и возможность. Мотивов нашлось два: любовь и деньги. В княгиню Килиани многие мужчины влюблялись, и среди гостей таковых было трое. Я никак не мог понять, зачем им убивать княгиню. Вспоминал знаменитое: «Так не доставайся же никому», но эта фраза не желала укладываться в голове касательно данного преступления. Тем не менее, мысль про ревнивого ухажера меня не отпускала. Вскорости, отыскался и денежный мотив. Вы уже знаете, что князь просил в долг. И тут у нас обнаружилось всего двое. С любовным мотивом это господа Свешников, Сиверс и де Шоссюр. С денежным — тот же граф Сиверс и господин Бобрыкин.
Де Шоссюр закивал и протянул свой бокал к Сиверсу, чтобы чокнуться. Видимо, понял соседство фамилий как-то иначе, чем имелось в виду.
— Так, вот-с, очевидно, что оба мотива совпадали лишь у Ефима Карловича. Что, по большому счету, ни о чем не говорит в плане улик и доказательств, но наталкивает на размышления. Совпадения в преступлениях никогда нельзя игнорировать.
Лицо графа исказила кривая усмешка, но он молчал, не спорил.
