Надо на все смотреть с хорошей стороны. Скоро принесут что-нибудь поесть. Уже неплохо. А главное, он чувствует себя совершенно здоровым. С удивлением вспомнил, как скверно было зимой, когда он почти не мог читать, переставал узнавать буквы, раздражался на печатников. Как он просыпался по утрам, и ему казалось, что лужица на полу, которую он сам же и сделал, в темноте наливая стакан, – не вода, а его собственный мозг. Как пытался преодолеть это бессилие, как напрягал память, а результат все тот же: мир казался одноцветным, выкрашенным какой-то невыносимо яркой краской. Он с трудом определял ее цвет и тут же забывал. Внезапные ознобы, нелепые видения – как-то раз, проснувшись, обнаружил, что около его постели стоит милый ослик. Хотел погладить, но тот исчез так же неожиданно, как появился. Галлюцинации. Он никому о них не рассказывал, даже Селии, прекрасно понимая – что-то тут не так, и ему было стыдно. А иной раз совсем худо: он проклинал свою беспомощность и заодно Господа – что он такого плохого сделал, чтобы наказывать его так безжалостно?
Теперь все по-другому. Цвета вернулись на свои места, и слова в книге или газете выстроились в легко различимом порядке. Но появились жутковатые предчувствия. Что будет дальше?.. Или, вернее, что
Тед вспоминал, как обвинял свою мать, когда та заболела.
Ничто так не унижает человека, как понимание, что он не в состоянии справиться с элементарными вещами, выпадает из окружающего мира. Растерянность, когда не соображаешь, как пользоваться телефоном или пультом дистанционного управления.
А вот Селия не повторила его ошибки. Ни разу. И с бабушкой она была куда терпеливее и ласковей, чем он, хотя к концу та сделалась совершенно невыносимой. Он так и не собрался сказать дочери, что преклоняется перед ней. И дело вовсе не в ее блестящем интеллекте, а в человечности, в безграничном терпении и сострадании.
Тед был почти уверен, что сама Селия это не осознаёт.
Он глянул на телевизор на стене и невольно улыбнулся – полка с телевизором почему-то под самым потолком. Ностальгически старый, маленький, пузатый, напоминающий коробку из-под обуви, разве что чуть побольше. Но с пультом – Тед, осмотревшись, нашел его на письменном столе.
Нажал на кнопку, и экран, к его удивлению, засветился. Странно – он отчего-то был уверен, что старый ящик не работает. Вернее, странным ему показалось не то, что телевизор работает, а его собственная уверенность – мол, ясное дело, не работает. И каналы переключаются. Маленькая, но четкая картинка. Какое-то ток-шоу, две женщины друг напротив друга в гигантских креслах, одна из них – известная киноактриса. Черные волосы гладко зачесаны, как на картинах эпохи Возрождения.
Он сел на край кровати, задумался и вздрогнул, когда из телевизора донесся гром наверняка записанных заранее аплодисментов.
Селия сидела на месте водителя в отцовском пикапе, подобрав ноги так, что они чуть не упирались в баранку. Почему-то в такой позе ей было спокойней. С детства знакомый запах: бензин, влажная земля, какие-то давнишние, вряд ли сегодня применяющиеся удобрения. На лобовом стекле справа, на присоске, клемма с бумагами – квитанции, адреса, перечень заказов. Как всегда – как в прошлом году, в позапрошлом, как десять лет назад.
На полу нераспечатанный рулон кухонных салфеток. Задних сидений в пикапе нет, только узкая, обитая дерматином доска, из прорех торчат клочки пенопласта. За спину отец складывает инструменты, рабочую одежду, тут же ярко-желтый светоотражающий жилет.
И сколько она вот так просидела? Час? Два? Что за бесконечный день… Уже и слез не было, а Селия продолжала себя упрекать: почему не звонила отцу чаще? Почему навещала только раз в две недели? Трудно было, что ли? Чем занималась по воскресеньям? Отсыпалась. Работала, читала медицинские журналы.
