Никому нельзя доверять, Синтия. Почуяли близкий конец и думают, что каждый сам по себе
справится... А подземелы трусливы, норовят по нашим трупам войти в город... Не будет этого!
- Конечно, не будет, - улыбнулась Синтия, - ты не позволишь.
- Ты уходила куда-то? Я и не заметил.
- Ты вообще мало что замечаешь в последние дни.
- Да? Наверно... Согрей мне воды.
- Она давно согрета.
Синтия подошла к нему с чайником. Он склонился над тазом и умыл лицо. Она протянула
ему полотенце. Он улыбнулся. На его суровом лице так редко появлялась улыбка, что у нее
снова сжалось сердце.
- Лафред, - прошептала она, - посмотри на меня.
И сняла шапку. И в ту же секунду поняла, что она наделала. Улыбка его окаменела, глаза
сверкнули, по скулам прокатились желваки.
- Где же твой пояс? - спросил он хрипло, - или ты хочешь получить его от меня?
- 197 -
- Лафред, - пробормотала она почти с ужасом, - это только краска! Краска и всё! Я это
сделала для тебя.
- Зачем? - спросил он сухо.
- Ну... я ведь живу с тобой. И все считают, что я твоя женщина.
- Это не так, - сказал он.
- Да... и это невозможно... но я не хотела сплетен.
Он повернулся к ней спиной.
- И не хотела, чтобы над тобой смеялись! - добавила она в отчаянии.
Лафред долго молчал, глядя в темное окно. Потом обернулся к ней, лицо было отрешенно-
спокойным.
- Знаешь, меня бы это волновало в той, первой жизни, - сказал он.
- А теперь?
- А теперь мне всё равно.
- Неправда! Тебе больно!
- Больно мне было там. На эшафоте.
Синтия с ужасом отступила к дверям.
- Ты всё время спрашиваешь, что я там чувствовал? Тебе это очень любопытно? Так вот это
была боль. Боль! Сплошная боль! И ничего, кроме боли...
Было ощущение, что грудь забинтовали тугим резиновым бинтом. Как больная старуха, она
прошаркала до скамейки у стены и опустилась на нее, стискивая руки.
- Прости меня, Лафред. Я хотела как лучше.
- Ты слышала об Эдеве? - спросил он хмуро.
- О твоей жене? Да, мне говорили.
- Она не была моей женой. Какой-то подлый рург соблазнил ее и скрылся. Она явилась в
селенье ночью, белокурая и без пояса. Мне пришлось отдать ей свой, чтобы спасти ее от
позора... Так вот, во второй раз этого не будет.
- Но между нами нет никакого рурга, - проговорила она в отчаянии, - это в самом деле
только краска.
- Между нами больше, - заявил он, - ты меня не любишь. И что мне с того, что будут
болтать в лагере?
- Я... - Синтия поняла, что окончательно запуталась, - я люблю тебя, - сами прошептали ее
губы.
- Твоя любовь сильно смахивает на жалость, - усмехнулся он, - нашла, кого жалеть, в
самом деле...
Она вдруг как будто очнулась. И ужаснулась, что уже всерьез начинает жить страстями этих
низших существ.
- Вот тут ты прав, - сказала она, резко вставая и как будто сбрасывая с себя наваждение, -
жалеть тебя не за что. Это твоя война, ты сам ее начал. Ты захватчик и убийца, ты дремучий
дикарь, занятый естественным отбором, как и все вы... можешь не беспокоиться, я нисколько
не нуждаюсь ни в твоем поясе, ни в твоей любви!
Она заперлась в своей комнате. Ее трясло от злости. Прежде всего, на самою себя. Как она
могла так быстро опуститься до их уровня? До уровня первобытной морали, страха перед
пошлыми сплетнями, жалости, обидчивости и какой-то зоологической ревности! Как она
могла, наконец, заявить, что любит это чудовище?! Это косматое, потное, грязное,
необразованное плотно-материальное существо, этого убийцу-дикаря!
Лафред вел себя тихо там, за стенкой. Она даже не слышала его шагов. Лежала и ловила
себя на том, что прислушивается к каждому шороху. И от каждого шороха снова предательски
сжималось сердце.
Утром она чувствовала себя совершенно измученной и опустошенной, хотя поспать
немного удалось. Она не понимала, что с ней происходит. Лафред молча одевался, не обращая
на нее никакого внимания. В горнице было сумрачно, бронзовый рассвет еще только вползал в
узкие окошки. Так же сумрачно было на душе.
- Куда ты в такую рань? - спросила она, дрогнувшим голосом.
- Осматривать позиции, - сухо ответил он, - я же говорил.
- 198 -
- Ты поел?
Он как-то странно посмотрел на нее, как будто она сказала глупость.
- Я сыт.
Входная дверь за ним со скрипом затворилась. После этого началось ожидание.
Бесконечное, изматывающее ожидание его возвращения. Ничего другого в мире уже не
существовало. Синтия слонялась по дому, потом по деревне, потом по лагерю... Сначала она
себя обманывала, но скоро поняла, что это бесполезно.
День прошел, село за черный лес расплавленное медное солнце, совсем остыл влажный
воздух, затянусь коркой лужицы. Его не было. Синтия сварила ужин. Его не было. Ужин остыл,
небо почернело, зажглись колючие звездочки... Его всё не было.
И тогда самым сильным чувством стал страх. Даже не беспокойство, а какой-то животный,
панически страх, что с Лафредом что-то случилось. Что его маленький отряд мог попасть в
засаду, или чья-то стрела могла вонзиться в его спину, или его лапарг поскользнулся на льду, а
лед проломился...
Она так часто металась к окну и выбегала на крыльцо при каждом скрипе возле дома, что к
ночи устала от этого смертельно. Ей уже не было стыдно за себя, не было обидно. Ей важно
