есть. Даже в завтрашний день она заглянуть не могла и не пыталась. А надменная красавица
Норки погрязла в совершенно несбыточных мечтах о каком-то царе в золотом шлеме. При
этом она могла совершенно спокойно вспороть брюшко живому визжащему самсургу.
Синтия больше молчала. Объект ее исследования находился в палатке, и он был ей
наиболее интересен. Даже больше: он был ей безумно интересен. Ей непременно надо было
узнать, что он чувствовал, умирая такой мучительной смертью. Что?! Почему он молчал?
Почему на лице у него не было ни боли, ни страха? Разве его плотное тело не страдало? Если
нет, то тогда всё в порядке... А если да? Тогда можно просто с ума сойти! Иногда ей казалось,
что она воскресила его только для того, чтобы вцепиться в него и затрясти: «Скажи, ну
скажи, ведь тебе было не больно?!»
К ночи все разошлись, а она всё еще сидела у догоревшего костра, не решаясь вернуться
в палатку. Странно было осознавать себя здесь, в плотном мире, на незнакомой планете, в
окружении дикарей. Иногда казалось, что это сон. А иногда - что сном была вся предыдущая
жизнь. Становилось холодно. Вздохнув, она все-таки встала и пошла.
- 122 -
Лафред сидел за столом и смотрел на свечу. Она одна горела в темной палатке.
- Можно мне войти? - спросила Синтия осторожно.
- Почему нет? - удивился он, потом, видимо, вспомнил, что выгнал ее, и усмехнулся, - я
только не ем при свидетелях. Ты давно могла вернуться.
В палатке было еще холоднее, чем на улице. На обогрев тела уходило много энергии.
Содрогнувшись еще раз при мысли о холодной ночевке, Синтия вздохнула и присела за стол.
Пламя свечи дрожало.
- Мы умели жечь только дерево, - тихо сказал Лафред, - а рурги придумали воск. Как
просто и как удобно...
- Рурги много чего придумали, - согласилась она, - например, письменность.
- Письменность? Что это?
- Это способ сохранить и передать информацию... Для каждого звука они придумали
значок. Этими значками можно написать слово, фразу, сообщение, рассказ, поэму, летопись...
- Летопись?
- Они вырезают их на деревянных дощечках. Для последующих поколений. А еще они
придумали цифры...
- Думаешь, я не понимаю, кто они, а кто мы? - сверкнул глазами Лафред, - но это ничего
не меняет. И не мешает мне их ненавидеть.
- За то, что они казнили тебя? - решилась спросить Синтия.
- За то, что они не считают нас за людей, - жестко ответил он, - мы для них лесные звери.
Дикари. У нас нет мозгов, у нас нет сердца, мы не умеем любить, мы вообще ничего не
чувствуем!
Она вздрогнула. Он сказал почти всё то, что она сама думала о дуплогах да и о самих
рургах тоже.
- Тебе больно? - спросила она с ужасом.
- Кто же в этом признается? - усмехнулся он.
- Можно я посмотрю, что у тебя там под повязкой? Я все-таки лекарь.
Какое-то время он сомневался. Потом пожал плечом.
- Смотри, если не боишься.
Картина была ужасная. Шов воспалился по всей окружности. То же, скорее всего, было и
внутри. Всё горло распухло. Синтия, ругая себя за неопытность, метнулась к своим
лекарствам. Воспаление надо было срочно снять, пока он не задохнулся.
Потом только она поняла, что Лафред никогда не видел шприцев. Их просто быть не
могло в бронзовом веке даже у цивилизованных рургов. Уколы он, впрочем, перенес
терпеливо. Синтия держала руки у него на шее, забирая красную энергию воспаления.
- Ты вовремя появилась, - хрипло сказал Лафред, - может, Великий Шаман тебя послал?
- Может, - улыбнулась она.
- Ты ведь не такая как все женщины. Это сразу видно.
- Тебя это пугает?
- Нисколько.
- А ты вообще чего-нибудь боишься?
- Чего мне бояться? - усмехнулся Лафред, - я прошел через всё.
- А что ты чувствовал? - тут же спросила Синтия.
- Ничего, - ответил он сухо.
**************************************************************
*******************************************
***********************
«Сия Нрис Индендра» коротко было написано на гранитной плите. Могила была
ухоженная, осенние цветы всё еще украшали ее: пестрые хризантемы и кроваво-красные
гладиолусы. Руэрто присел на камень. Было тихо и безветренно, было совершенно идиотское
время дня - четыре часа, время, когда ничего не хочется делать, работа не спорится, а
отдыхать еще рано.
- 123 -
Он принес матери огромный букет и положил его, как бы извиняясь, что не был у нее
почти два года. Не был, хотя слугам строго-настрого приказал следить за могилой. Мать не
отпускала его. Даже мертвая, даже им самим убитая, она имела какую-то власть над ним. Он
сидел и размышлял в который раз: была ли она чудовищем или просто несчастной больной
женщиной? Жалеть ее нужно или ненавидеть?
Он устал от суеты, от разгрузки корабля с его вещами, от толкотни в доме, от
бесконечных вопросов слуг, куда какую картину вешать, где какую голограмму
спроецировать... На кладбище легче думалось. И он додумался вдруг до одной простой вещи.
Он понял, почему не позволяет себе иметь детей: не потому что не хочет, а потому что в
глубине души боится породить такое же чудовище, как его мать.
Вздохнув, он встал. За его спиной на песчаной дорожке между зеленой сосенкой и
пламенеющей рябиной стояла высокая девушка в черном плаще. Как ценитель женской
